Волчья свадьба
Шрифт:
Дело пахло миллионами рублей упущенной выгоды, которые как будто могли с нее взыскать. И тогда Хухминский предложил ей очень простой выход: она становится его любовницей, а он «улаживает дело». Не подозревая, что ее элементарно развели, наивная простушка согласилась. Лешка, узнав об этом, был в бешенстве. Встретив Хухминского на территории, он при свидетелях дал ему в морду. Тот тут же возбудил уголовное дело. На суде парень не стал распространяться об истинных причинах своего поступка, и ему «за злостное хулиганство» дали пять лет колонии общего
– Да что и говорить-то, кобелишка Аркадий был еще тот, – осуждающе покачал головой бывший технолог. – Девчонку испохабил и бросил. Куда уж она потом делась, даже не знаю. А Лешка, говорят, прямо на суде ему объявил: запомни, урод, и через пять, и через двадцать пять лет я тебе этого не забуду, расплатишься своей поганой шкурой. Ну, выходит, кто-то с Аркашкой за всех расплатился.
Оценка бывших соседей была не лучше той, что дал Хухминскому экс-технолог, – высокомерен, с непомерными амбициями и запредельным самомнением. Соседка припомнила, как когда-то собака будущего олигарха искусала девочку из их подъезда.
– Сам был как зверь, и собака у него была под стать хозяину… – тяжело вздыхая, повествовала женщина. – Искалечила, конечно, ребенка очень сильно. Врачи сказали, что она теперь до могилы не расстанется с костылями. Судились с Хухминским, но суд принял его сторону. Они потом уехали отсюда. Ее отец обещал: я с тобой, гад, когда-нибудь поквитаюсь! А этот-то, Хухминский, когда такое случилось, сразу куда-то свою собаку задевал и больше уже не заводил.
– А его дочь вы помните? – заканчивая разговор, поинтересовался Борис.
– А то как же не помню? Помню… Вся в папу – пройдет, сроду не поздоровается. Потом уже, как подросла, он ее все с собой куда-то возил. Ребятишки говорили, что в школе хвасталась, будто стреляет – со ста шагов в консервную банку попадает. А для чего уж он ее этому учил – неясно. Когда съезжали отсюда, все соседи нарадоваться не могли.
– А жена у него тоже была какой-нибудь стервой?
– Вот что интересно, совсем наоборот! И вежливая, и простая, и отзывчивая… Тайком от своего Аркашки ходила к тем людям извиняться за собаку и предлагала денег на лечение ребенка. Они, семья такая гордая, отказались, так она сходила в больницу и все равно оплатила. Как уж она за него вышла, как его терпела – ума не приложу. Сам-то он был гулена еще тот, кобелировал направо и налево. А жену ревновал к каждому столбу. Не дай бог при нем с кем-то из мужчин поздоровается, так потом на нее неделю шипел аспидом.
По итогам этих встреч Петрухин поручил Михаилу и Олегу разыскать бывшего техника жиркомбината Алексея Горчакова и бывшего соседа Хухминского, отца пострадавшего ребенка. Узнав, по какому поводу Борис затеял розыски, Михаил, недовольно поморщившись, спросил:
– Это что же, Борис Витальевич, мы должны будем найти тех людей, чтобы в случае, если кто-то из них и в самом деле грохнул эту мразь, отправить в тюрьму?
– Во-первых, Миша, это издержки нашей работы, – Петрухин пожал плечами. – Мы, говоря высоким штилем, служим
Поняв его намек, Стрижов хитро ухмыльнулся и, уже не говоря ни слова, быстро отбыл в архив городского суда искать дело Горчакова.
Около девяти вечера Петрухин подъехал на такси к кафе «Юнона и Авось». Именно здесь должна была состояться его встреча с Майей. Девушка опаздывала, и, прождав ее лишние десять минут, он заподозрил, что она или почему-то передумала, или у нее произошел какой-то форс-мажор. Он достал телефон, но в этот момент услышал звонкий, задорный голос Майи:
– Звонить не надо, я уже здесь… Извините за опоздание. Слишком поздно отпустили с работы, пришлось задержаться. Ну что, у нас сугубо деловая встреча или все же в ней есть немного места и лирике?
– Хм… Да для лирики староват уже, наверное, буду, – сдержанно улыбнулся Петрухин и жестом пригласил Майю зайти в кафе.
– Ой! Ой! Ой! – непринужденно взяв его под руку, заразительно рассмеялась она. – Как мы прибедняемся! Вы лучше обратите внимание, с какой завистью на меня смотрят вон те дамы.
Она указала на двух особ бальзаковского возраста, которые о чем-то беседовали, дымя сигаретами невдалеке от входа в вестибюль. Те и впрямь то ли с любопытством, то ли с завистью, то ли даже с осуждением косились в их сторону. Впрочем, судя по стабильному отсутствию у них кавалеров, курильщиц в этот момент могли одолевать все эти чувства сразу.
В шумном людном зале они сели за столик у большой каменной вазы, из которой к потолку тянулась и кучерявилась какая-то экзотическая зелень. Сделав заказ официантке, Борис как бы ненароком поинтересовался:
– А Вадим ревновать вас ко мне не будет?
– Вы уже приступили к делу? – Майя лукаво улыбнулась. – Ну, что ж, отвечу. Нет, не будет. У нас с ним сугубо деловые отношения. А можно и мне задать вам вопрос?
– В принципе можете. Мы же не у меня в кабинете, и вы здесь не по повестке, – Борис изобразил великодушный жест.
– Скажите, Борис Витальевич… Или можно, учитывая обстановку, просто – Борис? Так вот, Борис, вы хотите, чтобы я рассказала как можно больше о семье Хухминских? Я правильно вас поняла? Хорошо, я готова на определенную откровенность. Ну, вы понимаете, что я имею в виду.
– Догадываюсь… – усмехнулся Петрухин, обернувшись в сторону официантки, доставившей заказ. – Наш с вами вчерашний разговор оборвался на теме отношения господина Хухминского к молодежи. Может быть, начнем с этого? Но пока позвольте предложить вам бокал замечательного солнечного напитка. Есть стереотип, что сотрудник милиции – это обязательно угрюмый тип, хлещущий водку стаканами и закусывающий ломтями пересоленного сала. За всех не ручаюсь, но мне, например, больше всего нравится «Эль-да-ренто» из винограда, выросшего у подножия Пиренеев. Вы не против?