Волчья Свадьба
Шрифт:
— Но я же мужчина.
— В самом деле? — Принц скашивает на него глаза. — А я и не догадался. Ну, тогда все отменяется.
Торвальд рассерженно булькает.
— Вы можете разговаривать серьезно? Да это все вообще законно? Мой альфа хочет одного — сделать из вас посмешище. Вы должны это понимать. У вас не будет наследников, нет смысла…
— Торвальд. Успокойтесь. Конечно, я понимаю. — Теперь принц смотрит прямо на него. — Это не имеет значения. Мы к этому готовы. Мирный
Принц бросает взгляд на бальный зал и вздыхает. Он встает, расправляет невидимую складку на мантии и отворачивается.
— Мы здесь уже достаточно долго. Скоро нас начнут искать, — говорит он, с этими словами на его лицо возвращается радостная улыбка, и он выглядит таким же беззаботным, как и все придворные.
Торвальду интересно, сколько лет ему понадобилось, чтобы довести до совершенства эту маску и насколько выгодно ему казаться безобидным.
Стефан протягивает ему руку.
— Ну что, изобразим счастливую супружескую пару?
После секундных колебаний Торвальд соглашается.
оставить свою «спасибу»
Рядом с принцем Стефаном намного легче, он весело чирикает, пока Торвальд молчит, еще в шоке оттого что, похоже, он все-таки останется здесь.
Они в самом деле собираются пройти через этот фарс.
Торвальд все еще оглушен и почти пьян, когда ему наконец удается сбежать с этого приема к себе, в выделенные ему комнаты, и повалиться на кровать, не озаботившись тем, чтобы снять с себя что-то, кроме тяжелых доспехов. Даже стащить сапоги — слишком нелегкая задача.
Он лежит на спине в постели, слишком мягкой и слишком широкой, а потолок медленно кружится над его головой. Принц умнее, чем кажется, и пускай уважение между ними только зарождается, этого более чем достаточно.
Может, потом будет и больше, но лучше на это не рассчитывать.
Таковы политические браки, каковы бы ни были обстоятельства; вы оказываетесь привязаны друг к другу, и чувства обоих не важны. Но чтобы предотвратить падение обратно в кровавое пекло войны, которая, Торвальд почти уверен, продолжится, пока оба их народа не будут уничтожены, он с радостью пойдет на это.
Когда он просыпается на следующее утро, веки тяжелые, во рту привкус тухлятины и на языке вяжет. Он приоткрывает глаза, и в них бьет солнце, Торвальд стонет и заслоняется рукой. Прошлая ночь в каком-то отвратительном тумане. И по головной боли легко догадаться отчего.
Остается надеяться, что он не натворил каких-нибудь глупостей, но трудно сказать наверняка.
Больше всего на свете ему хочется стакан воды.
На столе стоит кувшин, но он в другом конце комнаты, и Торвальд недовольно щурится. Судя по солнцу еще рано. Только-только рассвело, если верить слабо-розовому оттенку падающего в окно света. Других людей
Наконец он стискивает зубы, соскальзывает с постели и, пошатываясь, идет к столу. Вода внутри чистая и прохладная, и он даже не думает о стакане. Вместо этого он сползает на пол посреди лужи ужасного солнечного света, глотая воду прямо из кувшина и жалея себя, пока головная боль постепенно не утихает.
Он оживает и понимает, что разбросанные части доспехов аккуратно сложены, а сапоги по-военному ровно стоят в ногах кровати. Он на мгновение задумывается. Наверное, кто-то из слуг все сложил и расставил. Хотя ощущение странное. Он привык к военным лагерям, где ты убираешь за собой сам, если не хочешь получить нагоняй или понижение в звании.
Торвальд никогда не занимал столь высокого положения, чтобы иметь камердинера. Странно осознавать, что теперь вокруг есть люди, которые выполняют за него подобную работу и незаметно ходят по дворцу, когда он не видит.
Он ставит кувшин на стол, встает на ноги и начинает снимать с себя остатки одежды. Кожаные доспехи такие же, как обычно, но сорочка так сильно воняет потом, что он морщит нос. Сложив, он оставляет ее на столе и остатками воды смывает с себя вчерашний пот.
Закончив, Торвальд голышом стоит посреди своих комнат — влажная загорелая кожа блестит в утреннем свете — и думает, что же теперь делать.
Именно в этот момент дверь приоткрывается. Он резко разворачивается, ожидая… он сам не знает чего, наверное, нападения — а видит удивленную служанку, которая замирает, краснеет, роняя на пол целую стопку постельного белья.
— Ой! — пищит она.
Смутившись и сам, Торвальд стягивает с постели простыню и обматывает вокруг талии. К тому времени девушка уже на коленях собирает упавшие вещи и, запинаясь, рассыпается в извинениях. Он внутренне стонет. Ну неужели нельзя хотя бы пять минут прожить, не падая задом в грязь, выражаясь метафорически.
— Ничего страшного, — уверяет ее Торвальд, тоже садясь на корточки и подбирая полотенца, но когда он тянет к ней руку, она отшатывается. Торвальд замирает. Девушка выглядит… Она выглядит испуганной, он застывает, прежде чем убрать руку.
Девушка снова начинает собирать вещи и постоянно косится на него.
— Я не сделаю тебе больно.
Она подхватывает остатки белья и встает.
— Конечно, нет, сэр! — Ее голос звучит почти истерично.
И она убегает, а растерянный Торвальд остается один. Что это было? Неужели одно его присутствие вселяет такой страх? Или она ждала, что он сейчас обрастет шерстью, отрастит клыки и перегрызет ей горло?
Он вздыхает и снова поднимается на ноги. А потом вытягивает перед собой руку. Да, ногти и зубы у него даже в двуногой форме немного длиннее и острее, чем у людей, но он же не монстр какой-нибудь.
Может, дело в том, что он тот, кто он есть; видимо, в сознании этих людей от дикаря до бешеного зверя всего один шаг. Помрачнев, Торвальд закрывает дверь и бросает простыню на кровать. И только тогда понимает, что девушка забыла — или нарочно оставила? — какую-то одежду.
Торвальд наклоняется за ней. Это мужской столичный костюм, отлично скроенный.