Волчья хватка
Шрифт:
Разум отказывался верить тому, что видели глаза.
Теперь не нужно было понуждать, пороть коней, поскольку чувства животных и людей слились воедино. Теперь они в самом деле могли переломать хребты, да говорят, в такой час полного безумства всякое живое существо хранит Господь…
Спустя несколько минут над Урочищем вновь повисла полная тишина. Такое скорое избавление от свидетелей могло бы порадовать — больше в дубраву носа не сунут! — однако Ражный слишком хорошо знал братьев Трапезниковых. Через некоторое время этот страх пройдёт, и на смену ему появится любопытство: кто увидел мир цельным от рождения, тот не долго празднует труса. Они не поверят в оборотничество. Иначе разрушится и превратится в хаос их мировосприятие.
Потом
До поединка оставалось не более трех часов, и то, надо полагать, Колеватый придёт чуть раньше, чтобы со стороны понаблюдать за соперником, понять его предсхваточный дух и окончательно определиться в тактике.
Он выдрался из присохшей к телу шкуры, оделся и побрёл в лог, к ручью, в буквальном смысле держась за деревья. Там он ополоснулся, вместо мыла используя болотный хвощ, почувствовал облегчение, но не настолько, чтобы сей же час идти к Поклонному дубу и на правах хозяина встречать вольного поединщика.
И все-таки он рискнул: лёг головой к воде и долго смотрел на её бег. Стояла жара, давно не было дождей, и ручей пересыхал, питаясь лишь подземными источниками, потому не бурлил, как в половодье, не ворочал камни, а катился тихо и сонно — сейчас требовалась совершенно иная энергия! Не по звериному следу идти, не петли его распутывать — драться!
Ражный промыл совершенно пустой желудок более для того, чтобы соблюсти ритуал, и поднялся из лога в дубраву. Боевая одежда лежала в рюкзаке, ношеная, стираная и штопаная: на первый поединок по обыкновению сын выходил в отцовской рубахе и портках и только пояс надевал свой, изготовленный каликами перехожими в Сиром Урочище и принесённый ко дню появления на свет. Младенца повивали этим поясом сразу же, как только отрезали пуповину.
Будут победы на ристалищах — новых рубах калики нанесут столько, что и внукам будет в чем выйти в рощу…
Он разложил одежду на траве, после чего извлёк из рюкзака икону Покровителя Засадного Полка — Сергия Радонежского и поставил в развилку дуба Почитания. Ему не нужно было ни молиться, ни просить о чем-либо; важнее для всякого поединщика, и особенно для того, кто выходил на ристалище впервые, считалось символическое присутствие Святого в момент приготовлений. В некоторых родах с иконой Преподобного шли до самого ристалища, дабы уберечься от дурного глаза, но большинство араксов смеялись над подобным обычаем и выходили на поединок со светочем — очистительным огнём, зажжённым в чаше, подвешенной на цепях к треноге. И если не угасал этот огонь до конца состязания, то становился или факелом победы, или огнём позора.
Обрядившись в рубаху с отцовского плеча, Ражный сделал ещё одну попытку подняться над землёй, внутренне перевоплотившись в нетопыря. Он лёг на живот, раскинул руки, затем перевернулся на спину и, закрыв глаза, стал ловить мгновение, когда просветлеет и полностью очистится сознание, когда мир раскрасится пёстрыми следами и пятнами неуловимых красок и энергий и ему останется лишь парить средь них, как птице в облаках.
Но прежний полет был слишком долог, и теперь не хватало сил совладать с собой — мал размах крыльев, чтобы создать подъёмную силу, и слишком велик груз мыслей перед первым поединком…
А тут ещё на нижний сук древа Жизни тяжко опустился ворон — вечный спутник всех ристалищ, склонил голову и воззрился на распластанного человека чёрным выпуклым оком…
Был Колеватый из рода кузнецов, но сам, пожалуй, никогда у горна не стоял и молоток в руки брал, когда обживал в новом гарнизоне старую казённую квартиру. Отовсюду выпирала у него военная кость: не сучил кулаками напрасно, берег силы, держал резерв, не размениваясь на ощутимые, но не вальные удары.
Расчётлив был поединщик, умен и учен, после первых минут боя ясно стало — походил он по рощам и ещё походит. По крайней мере, рубаха на нем не отцовская, а своя, уже стиранная и штопанная — знать, не раз приносила счастье.
Первый раунд схватки — кулачный зачин, начали, как полагается, с первым лучом солнца, когда тень от столба часов тронула по касательной земляной ковёр. Долго топтались по кругу, прощупывая друг друга, каждый искал допустимую дистанцию сближения, дабы проверить, на сколько можно подпускать к себе противника, испытывали реакцию, отрабатывали и проверяли тактику, ранее принятую. В последний миг перед поединком, уже возле Поклонного дуба, поджидая Колеватого, Ражный забыл о вороне, поскольку услышал другую птицу — кукушку. И чистый, звонкий голос её в утренней дубраве наконец-то ослабил земное тяготение, высветлил сознание; он не взлетел нетопырём, однако в поединок вступил легко и азартно, чем несколько и обескуражил соперника.
Уже привыкнув защищать локтевым сгибом свой бок без рёбер (там образовался провал, и хоть специальными упражнениями удалось нарастить мышцы, попади туда кулак — печень вдребезги), он пропустил, сильнейший удар под горло: словно торцом бревна попало, и обычно от такого на ногах не стоят. Вотчинник Ражный устоял — земля родная помогла, качнула в обратную сторону, не дала упасть. А Колеватый уверен был — сшиб противника! И даже не отскочил назад после выпада — напротив, вперёд потянулся, как бы склоняясь над лежащим, и тотчас же получил встречный, почти в то же место, и следом добавочный, левой рукой в плечо. Спасло поединщика умение двигаться, не перебирая ногами, мгновенно переливать центр тяжести; его лишь развернуло, да большая голова мотнулась вперёд — расслабил шею. Или это у него — слабое место?..
После такого обмена Колеватый зауважал хозяина, сменил тактику, стал подставлять ему солнце в глаза и щупать уязвимое место. Знал бы он, в каком боку нет рёбер — давно бы, как ворон, расклевал печёнку даже несильными ударами, но прикрывала пробойное место отцовская рубаха да чуть-чуть, лишь краем, собственный повивальный пояс.
Кулачный бой — не бокс, где соперники молотят друг друга, укладываясь в трехминутный раунд. Здесь никто не задыхался от суетливых движений и спринтерского напряжения; рефери не контролировали каждый удар, не растаскивали, не считали секунды над поверженным бойцом, не разводили по углам и не махали полотенцами.
Поединок в роще проходил без судей, свидетелей и публики; араксы не искали тут денег и славы, а потому бились по правде. Кулачный зачин считался более игрой, нежели решительным боем, своеобразной разминкой, показом удали, демонстрацией силы, разведкой боем. И потому редко когда приносил победу, да и где там уложить противника, если оба ещё полны мощи, упорства и воли? А если случалось такое, поединщик долго пользовался своим успехом как психологическим давлением перед другими схватками: несмотря на правила, распускал молву. Отец говорил, бывало, при зачине соперники шутили, обсуждали последние новости и чуть ли не о погоде толковали. В роду Ражных не существовало какого-то особого, наследственного удара или приёма в кулачном бою; зато был способ уходить, ослаблять или держать удар, когда не уйти. Для этого требовалось пристально следить за противоборцем, все время считывать информацию с его лица, глаз и особенно — с области солнечного сплетения, ловить испускаемую им энергию.