Волчьи ночи
Шрифт:
В комнате постепенно воцарялся мрак. Лишь в окно сквозь занавески просачивалось немного света да небольшой огонёк от печи вырывался через неплотно закрытую дверцу, а пламя рисовало на стене какой-то багровый уродливый силуэт.
Снаружи по-прежнему бушевал ветер.
И до вечернего благовеста оставалось целых два часа ожидания.
Временами сквозь дрёму он вспоминал прежнего священника, с которым не был знаком и который, как говорят, уже довольно давно и совершенно неожиданно исчез… И никто не знал, почему он сбежал и где скрылся.
Леопольд Срнец… И он, этот прежний священник,
Кто знает, что с ним случилось… Ни епископ, ни декан[2] ничего не хотели сказать в ответ на вопросы Рафаэля. Епископ просто-напросто не услышал его.
Декан поморщился и махнул рукой: дескать, не всё ли равно…
Потом Рафаэль писал им письма и даже от имени прихожан их посылал…
Вначале они, правда, как-то отвечали: мол, на Божьей ниве не хватает работников…
Потом — ничего.
Всё вокруг по-прежнему было таким, каким оставил Леопольд Срнец. И старый, давно не ремонтировавшийся орган тоже. Жители села говорили, что священника забрал болотный дьявол. И было немало таких, кто в это верил.
Потом в дремотном тепле мысли вновь лениво расползлись во все стороны. Словно какие-то туманные духи, они расползались по развалинам воспоминаний и, по сути дела, ровным счетом ничего не значили. Туман проглатывал их. Дремота. Тяжёлые веки опускались на глаза, и ветер куда-то уносил мысли, погружал их в глубокую тишину и только время от времени тревожно напоминал о них дребезжанием расшатанного окна, въедавшимся в дремоту.
Внезапно что-то разбудило его.
Он не знал, что, где… Испуганный, как будто его застали с поличным, будто он в чём-то виноват, он задержал дыхание. И прислушался… И ждал… Посмотрел на потолок, а потом снова на двери. В голове колыхалось лёгкое кружение. Потом он встал и приподнял оконную занавеску. Сквозь запотевшее стекло ничего не было видно. Он зажёг свет. И на всякий случай по-быстрому вытер поверхность стола рукавом…
Что-то где-то зашуршало. Где-то за шкафом со святыми дарами… Потом показалось, будто это «что-то» подслушивает Рафаэля, наблюдает за ним, пришло его испугать, что сейчас потихоньку начнут открываться двери и там, за ними, появится какая-то страшная фигура.
Осторожно, не отводя взгляда от тени у двери, он спрятал бутылку под стол. Ему и окно хотелось открыть, хотя бы на мгновение. Потому что он был убежден, что в комнате, которая когда-то служила священнику канцелярией, стоял сильный запах алкоголя.
И в шкафу со святыми дарами тоже была бутылка жганья.
И в его душе тоже была… Была.
Снаружи, совсем рядом с окном, послышались шаги — заскрипел снег, несколько раз подряд скрипнуло… Потом — ничего…
Кто-то ходил. Он не мог быть духом — шаги духа неслышны, и демона так не услышишь, и даже самого дьявола тоже, снег под ними не скрипит, обитатели потустороннего мира — в этом он был убеждён — приходят иначе… Он прислушивался и ждал. Редкие, путаные мысли пытались придать ему какое-то утешение. Какую-то храбрость. Даже надежду, веру во всевидящего Бога и его могущество. Которая с лёгкостью отведёт любое зло. Вот только ни одна из этих мыслей не могла до конца оформиться, удержаться. Словно искры, подхваченные
Возле дома кто-то ходил.
Ему казалось маловероятным, чтобы кто-то по такому снегу пробрался на холм к церковному дому с добрыми намерениями, — в этом случае он бы пришёл не скрываясь, постучал бы в дверь и позвал хозяина…
Ему пришла в голову мысль: возможно, грабят церковь. Правда, там не было особых ценностей. Но, несмотря на это, подобное опасение и прежде не раз появлялось у него. Ведь если что случится — в этом наверняка обвинят его!
В длинном узком коридоре было совсем темно.
Холодное, тоскливое чувство по-прежнему преследовало Рафаэля…
Как только темнело, он не любил выходить в этот коридор и по ночам обычно запирался в комнате. Давешняя мысль, что грабители забрались в церковь, преследовала его сильнее, чем прежде. Могли бы, например, украсть колокола… Какое-то неприятное предчувствие всё больше охватывало его. В окно, хотя он и открыл его, церкви не было видно. В конце концов он сбросил с себя оцепенение и решительно шагнул в коридор.
Дверь в комнату он оставил открытой. Свет, который струился оттуда, помогал совсем немного. Его собственная тень заколыхалась перед ним и с каждым шагом, всё более мрачная и бесформенная, двинулась в непрерывно сгущающуюся тьму.
Перед входной дверью он на мгновение остановился.
И прислушался.
Потом решительно отодвинул засов… и, прежде чем ступить за порог, в маленьком скрюченном старике, стоявшем на нижней ступеньке крыльца, узнал профессора Михника. Господин профессор Аазар Михник, лучший специалист в области теории музыки. Страх и трепет консерватории… По сути дела, Рафаэль по-настоящему видел профессора Михника только однажды — на том самом злополучном приёмном экзамене, который сыграл в его жизни роковую роль…
— Добрый вечер, господин Рафаэль, — с явным, столь неподходящим ему замешательством заискивающе улыбнулся профессор и торопливо, словно у него зачесалась плешь, снял с головы шляпу. Рафаэль изумленно смотрел на него и не мог поверить. Идиотское ощущение охватило его — в этой глуши можно было скорей встретить самого дьявола, чем такого уважаемого и уже с давних пор почитаемого всеми профессора. Поэтому Рафаэля особенно смущало именно замешательство профессора — тот что-то бормотал, стоял с непокрытой головой в позе униженного просителя и как-то принуждённо улыбался, чего никак нельзя было предположить, зная его обычную презрительно-высокомерную манеру держаться, в которой не было ни малейшего намёка на приниженность.
— Добрый вечер… — едва выдавил из себя Рафаэль, всё ещё не веря своим глазам. Он смотрел на этого человека, на снежинки, которые густо падали на голую, окружённую седыми волосами плешь, и застывшее в глазах испуганное, униженное и немного отстранённое выражение. Профессор был бледен. Похудевший, с осунувшимся лицом. Невероятно убогое подобие прежнего человека.
— Меня послали… — тихо, как будто боясь обратить на себя внимание, снова подал голос профессор… Кто-то, скрытый темнотой, скорее всего, находившийся возле колокольни, тихонечко кашлянул.