Волчье время
Шрифт:
— А ты не боялась, что Рыжебородый может… — Олрис запнулся.
— Изнасиловать меня? — договорила Ингритт удивительно спокойным тоном. — Ну, конечно, я об этом думала.
Она бросила свою торбу на топчан и быстрым, почти незаметным для глаза движением вытащила из-под подушки длинный, тонкий нож.
— Я каждый раз брала его с собой, когда шла к Мяснику. Я решила: если он меня ударит — ничего, переживу. В конце концов, от пары синяков еще никто не умирал. Но если эта пьяная свинья захочет затащить меня в свою постель, то я его убью.
Голос Ингритт по-прежнему звучал
В животе у Олриса похолодело. Он внезапно понял, что Ингритт не шутит — она в самом деле ткнула бы Рыжебородого ножом, то есть сделала то, на что у него самого так никогда и не хватило храбрости. О том, что с Ингритт стало бы потом, Олрису не хотелось даже думать.
— Я так понимаю, он тебя не тронул, — пробормотал он, не зная, что еще сказать. Ингритт слегка расслабилась.
— Нет, он меня не тронул. Да и вообще… когда я начала ходить к нему вместо отца, он стал вести себя гораздо тише. Во всяком случае, когда я пришла к нему третий раз, то он был трезв и даже почти не сквернословил — только скрипел зубами и рычал, как будто его режут по живому.
— Надеюсь, ему было очень больно, — мстительно заметил Олрис.
— Ты даже не представляешь, как, — кивнула Ингритт. — Знаешь, я ведь ненавижу Мясника не меньше твоего. Но когда я смотрела, как он мучается, мне все равно было его немного жаль. Думаю, этот воспалившийся сустав должен болеть просто чудовищно.
— Вот и прекрасно, — мрачно сказал Олрис. — Пусть помучается! Думаешь, он хоть раз кого-нибудь жалел?
Но девушка его уже не слушала.
— …Недели через две я стала замечать, что Нэйд слишком часто оказывается в тех местах, где ему вроде бы незачем быть, и не спускает с меня глаз. Я не трусиха, но когда я вижу, что он за мной наблюдает — мне становится страшно. Я до последнего надеялась, что мне просто мерещится. Но нет. Сегодня днем он подошел ко мне, когда я была во дворе. Сказал, что нога у него теперь болит гораздо меньше, чем раньше, и поэтому он хочет сделать мне подарок. А потом он дал мне этот оберег. Точнее, подошел ко мне вплотную и сам застегнул цепочку у меня на шее, — Ингритт с явным отвращением кивнула на подвеску, которую Олрис продолжал сжимать в руке.
Олрис напрягся. Нэйд иногда делал его матери какие-то подарки — правда, не в пример более скромные, чем тот, который он преподнес Ингритт. Чаще всего в качестве подарка выступал отрез материи на платье или мелочь вроде ленты или наперстка. Но одно Олрис усвоил совершенно точно — в понимании Рыжебородого, любой подобный дар необходимо было отработать.
— А потом?.. — спросил он девушку.
— А потом он ушел, — сухо сказала Ингритт. — Мне кажется, для него почему-то важно, чтобы я пришла к нему сама. И он, видимо, думает, что, если он будет вести себя чуть менее по-скотски, чем обычно, и дарить мне безделушки вроде этой, то так и произойдет. И если я не уберусь отсюда прямо сейчас, пока он еще тешится подобными надеждами — то мне конец.
— Ингритт, это безумие! — страдальчески заметил Олрис. — Думаешь, ты
Ингритт посмотрела на него в упор.
— Хочешь сказать, ты бы остался? Окажись ты в моем положении?..
Это было настолько неожиданно, что Олрис совершенно растерялся.
— Я не знаю… — пробормотал он. — Как я могу быть в твоем положении? Я же не девушка.
— То есть поставить себя на мое место ты не можешь, но при этом не стесняешься давать советы? — криво усмехнулась Ингритт.
Олрис опустил глаза. Ответить было нечего.
И почему только дан-Энрикс не прикончил Мясника, когда у него был такой отличный шанс?! Если бы он довел дело до конца, Ингритт бы не пришлось теперь бежать из Марахэна. Да и вообще, убить Рыжебородого — это услуга человечеству.
— Я просто не понимаю, на что ты надеешься, — признался Олрис, наконец. — Куда ты собираешься бежать?
Ингритт посмотрела на него, как будто он сморозил какую-то глупость.
— А ты как думаешь — куда можно бежать из Марахэна? Только в Руденбрук. Отец сначала долго спорил, но потом признал, что выхода у меня нет.
— Но Руденбрук ведь очень далеко! Ты никогда туда не доберешься. Если только… — Олрис замолчал, ошеломленный дерзкой мыслью, неожиданно пришедшей ему в голову — такой простой и вместе с тем кощунственной она была.
Ингритт прищурилась.
— Если только что?
— Если у тебя не будет лодки. Руденбрук — он ведь тоже стоит на Линде. Если плыть все время по течению, то рано или поздно попадешь туда. А лодка все-таки плывет куда быстрее, чем способен идти человек. Я знаю одно место… ниже по течению… там в камыше спрятано несколько хороших, прочных лодок. Ты могла бы взять одну из них.
— А что это за лодки? — удивилась Ингритт.
— Не все ли тебе равно? — с досадой спросил Олрис. Теперь, когда он рассказал о лодках, ему стало страшно уже не за Ингритт, а за самого себя. Даже если случится чудо, и Ингритт не перехватят прямо на реке, то рано или поздно король снова отправится на Драконий остров, и пропажу лодки непременно обнаружат. Если кто-то сопоставит этот факт с побегом Ингритт, то, конечно, сразу же поймет, кто мог сообщить ей этот секрет.
— Ну… в данных обстоятельствах, пожалуй, все равно, — вздохнув, признала Ингритт. — Хотя мне бы все равно не хотелось красть лодку у какого-нибудь бедолаги, у которого ничего больше нет.
— Не беспокойся, — мрачно сказал Олрис. — Это не рыбацкие лодки. Все! Ни о чем больше меня не расспрашивай.
— Но должна же я узнать, где они спрятаны, — резонно возразила Ингритт.
Олрис вспомнил о дикой скачке в темноте и покачал головой.
— Боюсь, что на словах я этого не объясню. Будет гораздо лучше, если я пойду с тобой и покажу, где их искать. Когда ты собираешься идти?
— Завтра, с утра пораньше.
— Думаешь, дозорные поверят твоей сказке про лекарства? — с сомнением спросил Олрис. Ингритт улыбнулась — в первый раз за весь разговор.