Волчье море
Шрифт:
Я знал, что у него не получится. Вальгард взревел и махнул мечом. Волнистое, испещренное рунами лезвие готово было ровнехонько отсечь Ботольву глупую башку. Он тоже знал, что погибнет, и с рыком стремился в Вальгаллу.
Именно тогда Козленок выпустил оберег Тора и локтем засадил Вальгарду в пах. Потом он рассказывал, что почувствовал удар там, куда и метил попасть, насмотревшись на мертвое тело Ингера, — в тростинку, через которую Вальгард мочился.
Та погрузилась, по его словам, во что-то мягкое. Вальгард согнулся пополам и завопил, его рука с мечом
С истошным воплем Вальгард рухнул с уступа и полетел вниз. Он дрыгал руками и ногами, будто пойманная вошь, а затем, с коротким то ли смешком, то ли проклятием, сгинул под пронзительный скрежет рунного клинка по опоре и наконец распластался неподвижно на камнях далеко внизу.
Финн бросился к Ботольву, сумел поймать тело, когда то уже готово было отправиться вниз. Козленок кинулся ко мне, а я опустился на колени и обнял его; оба мы тряслись, как в лихорадке, и я был гораздо ближе к тому, чтобы зарыдать.
— Я и в этот раз не боялся, — прошептал он, дрожа так сильно, что вполне мог прикусить себе язык.
Я не мог ответить, только обнимал его и глядел, как Финн оттаскивает Ботольва от края и перехватывает поясом окровавленный обрубок ноги.
Потом, мокрый от слизи и пота, он сумел остановить кровотечение. Улыбнулся красными губами, когда Ботольв застонал и попросил принести сапог, после чего глаза верзилы закатились, и он потерял сознание.
Финн усмехнулся, сплюнул кровью сквозь зубы.
— Большой дурак выживет — но станет короче на одну ногу.
Эпилог
Наиболее ценное имущество морского разбойника — не добрый меч, не крепкая кольчуга и не серебряные кольца. Это морской сундук, немного длиннее меча, шириной в ладонь и глубиной в локоть.
Там хранят все, что имеет ценность, а прочее, что туда не влезло, просто бросаешь при необходимости, пожимая плечами без сожаления. Сундук еще и твое сиденье на палубе, за веслом, подушка, чтобы преклонить голову, первое, что ощущаешь, когда просыпаешься, и последний ночной сон; это твоя жизнь.
В моем сундуке до сих пор лежит какое-то количество серебряных монет, полученных от Sarakenoi, что оказались верны своему слову и не только набили наши заплечные мешки, но и проводили нас до берега; а там мы послали весточку Гизуру. Он приплыл к нам на «Сохатом», с командой из людей ярла Бранда, ибо побратимов теперь едва хватало на то, чтобы вести корабль на веслах, — столько погибло, а уцелевшие почти все были ранены. Кроме меня, конечно; Квасир смерил меня взглядом единственного глаза и покачал головой, дивясь моей глупости — ну как можно верить, что Рунный Змей и вправду исцеляет?
Мой меч. Я спустился вниз и вырвал его из мертвой хватки Скафхогга, а потом попросту не смог устоять перед желанием осмотреть лезвие — я ведь слышал, как меч
Меч стоил нам боли и смерти. Эта рунная железяка, с ухмылкой, как оскал черепа, завела нас в Одинову кузню на краю света, где Одноглазый перековал Братство в то, что ему требовалось, выбросив лишнее.
И ради чего? Чтобы получить в дар все серебро в мире? Чтобы оказаться достойными этой рунической змеи? Я завернул меч в драный арабский серки сунул в свой морской сундук, заодно с треклятым копьем, похоронив под запасной рубахой, штанами и сложенным плащом. И все же я чувствовал, как струится из них сейд, ощущал резьбу, которую сам нанес на рукояти, с указаниями на дорогу к серебру Атли. После всего, что случилось, я до сих пор понятия не имел о цели Одина, догадывался лишь о цене.
Еще в моем сундуке был сухой лист, который я вытащил изо рта Арнора после боя в тутовой роще. Он напоминал мне, среди прочего, о том, как мы потеряли Арнора и Власия, брата Козленка, о смертях, которые я мог бы предотвратить, но не потрудился это сделать. Как сказал ярл Бранд, что нам ромейские кровавые распри? Тем не менее я долго чувствовал на губах привкус ярловой гривны, железистый привкус крови, — так хочется сплюнуть…
Также в сундуке лежала серебряная гривна Старкада, покуда я не передал ее Бранду, когда мы вернулись, — он как раз получил кучу дирхемов за сдачу Антиохии и готовился отплыть в Море Тьмы. Свалы в его стане уже не было, ее продали арабам, и я бы, верно, разозлился. Но вместо гнева испытал облегчение — и сам того устыдился. В общем, мы присоединились к Бранду в качестве особого отряда.
Наконец в моем сундуке лежал и кусок веревки с «Сохатого», туго свернутый и перетянутый шнуром, просмоленный от высыхания. И лежит там по сей день.
Когда я открываю сундук, чтобы достать костяную иглу или сухие носки, запах возвращает меня в море, на борт «Сохатого», и я воочию вижу побратимов: вот Козленок, серьезный, бледный и худой, с тонкими ручками и ножками и большим бело-розовым шрамом на боку; вот звериный оскал Финна; вот Ботольв, в лихорадке от раны, из обрубка ноги сочится гной; вот Коротышка Элдгрим, очнувшийся и понявший, что ничего не может запомнить, ибо в голове каждый день словно кто-то подметает.
И мертвецов я тоже вижу: Вальгард Скафхогг и Щетина, Траин Забиратель Жизней и другие, потерявшие мужество и веру в Одина, а с ними и саму жизнь; призраки кружат, точно джинны, призраки тех, кто сгинул навсегда в песках Серкланда.
На другой чаше весов Одноглазого выжившие: Финн, Гизур, Квасир, Хленни Бримили, Торстейн Обжора и остальные, едва ли больше двух десятков, все выкованы Одином, истинные побратимы, на веслах «Сохатого», гребут, направляя корабль вослед ярлу Бранду, и чают оказаться в море, где брызги замерзают серебряными бусами.