Волчье море

Лоу Роберт

Он был сухощавым и сноровистым и раньше трудился на Кнуда, обитавшего в Лимфьорде. Кнуд славился по всей Дании как скряга, обретший богатство работорговлей — он похищал эстов и ливов по всему побережью Балтики и продавал их купцам из Дюффлина и Йорвика.

От него требовалось, сказал Хальфред Косоглазый, находить беглецов, а поскольку Кнуд не тратился на стражу, работы было много, но в конце концов ему это занятие стало надоедать. Мало-помалу он отдалился от родни — никому не хотелось водиться с охотником на людей, пусть

даже рабов.

Я порадовался скупости Кнуда — как выяснилось, Хальфред читал следы на земле, как мой отец когда-то читал ветра и течения, — ни в чем не уступал прежним нашим разведчикам, Носу Мешком и Стейнтору, которых Один забрал в Вальгаллу.

— Там одно из Христовых мест с куполом, Торговец, — сказал Косоглазый, обращаясь ко мне так, как обращались Финн и другие; это был хороший признак. — Все разрушено, как и говорил Козленок.

— Это место называется церковь, — вздохнул брат Иоанн. — Сколько раз тебе повторять?

Двое других разведчиков, Гарди и Хедин Шкуродер, сморкаясь сквозь пальцы, рассказали, что не видели ничего, кроме дождя, скал и холмов вдалеке.

— Ни единой живой души, — мрачно проворчал Шкуродер, — правда, мне попался козий помет, значит, что-то все-таки живет в этой Богом проклятой глуши. — И, как подобает служителю Христа, которым он назвался, он повинился перед мокрым братом Иоанном и осенил себя крестным знамением, одновременно сотворив знак против зла во славу Одина.

Мы осторожно подобрались к купольной церкви, так тихо, как только способны двигаться почти пять дюжин северян с боевым снаряжением, — то бишь довольно громко.

Миновали холм с лысой макушкой, спустились по поросшему кустарником склону, пересекли разлившийся ручей и взобрались на следующий холм, где стояла церковь — три почерневших стены и купол, частью обрушившийся. Белый шарик солнца проступал сквозь тучи, едва-едва, и, кроме запаха сырой земли, ощущался слабый привкус обугленной древесины — и чего-то еще, сладковатый, как легкий мед.

— Хейя! — проворчал Арнор, почесывая свой расщепленный нос. — Мертвяки.

Так и было, и, выглядывая их, я словно заметил пятнистого оленя в гуще листвы — вдруг все бросилось в глаза.

Мертвые лежали повсюду, скрюченные, скукоженные, точно пустые мехи из-под воды, и стебли трав проросли через тела. Я видел лохмотья одежд, желтоватые кости; Гарди потянул за бурую палку, как ему помнилось, а вытащил кость с ошметками плоти, в которой кишели личинки. В воздухе разлилась жгучая вонь, глаза заслезились.

Мы осторожно бродили среди углей и тел. Я на всякий случай расставил дозоры, хотя мертвецы явно погибли несколько месяцев назад. Брат Иоанн опустился на колени и стал молился, а остальные шарили по развалинам. Дождь пошел снова, несильно, будто и небо заплакало.

— Странное место, — пробормотал Сигват, — даже для Христова дома. Я повидал немало — как и ты, Торговец, — но тут… Зачем

им все эти колеса?

Когда он упомянул об этом, я и сам обратил внимание. Землю усеивали обугленные деревяшки и осколки камня вперемешку с кусками железа, а еще — почерневшие ободья, ступицы и спицы. Сигват прав — это было странно даже для греков, приверженных Христу.

— Может, Козленок знает, — сказал я, но Сигват меня не слушал. Он смотрел в небо, и, проследив его взгляд, я заметил крошечные черные точки. — Вороны? — Его зрение было острым, как игла, сам я почти ничего не различал.

Сигват покачал головой.

— Коршуны. Птицы Локи, коварные, как он сам. Они расскажут нашим врагам, что мы здесь. Учуяли мертвецов, падальщики, и уповают на свежую пищу.

Он передернул плечами, и меня пробрала дрожь, ибо Сигват никогда не ошибался насчет зверей и птиц. Когда я сказал это вслух, он угрюмо повернулся ко мне и пожал плечами.

— Мы с матерью узнали мой жребий, когда коршун заговорил со мной. Ей так сказала вельва из соседней долины.

— Разве коршуны говорят? — спросил я. — По-моему, только вороны на такое способны.

— Не голосом, — пояснил Сигват и снова пожал плечами. — Иначе.

— Смеркается, Убийца Медведя, — сообщил Косоглазый. — Надо идти.

Убийца Медведя. Он прислушивался к разговорам у костра, и ему явно понравилась история о том, как меня нашли рядом с телом громадного белого медведя, и мое копье торчало в пасти зверюги. Я не убивал его, хотя этого никто не знал, кроме меня самого, и это имя было мне не по душе. Услышав такое имя, свирепые воины с лицами в шрамах, жадные до славы, хмурились, будто я бросал им вызов.

Я еще раз взглянул на небо, жемчужно-серое и пустынное, не считая далеких коршунов. Тут есть вода и где укрыться, но соседство с мертвецами в темноте казалось не слишком привлекательным.

Обернувшись, я знаком велел двигаться дальше и показал разведчикам идти вперед. Потом я увидел брата Иоанна, который обнимал Козленка и что-то негромко приговаривал. Козленок всхлипнул, повернулся ко мне заплаканным лицом; горе его было столь велико, что он уже не рыдал, а просто давился слезами.

— Его друзья, — сказал брат Иоанн и повел рукой в сторону.

Я пригляделся. Крохотные тельца, горки плоти и драного тряпья. Дети. Десятки детей.

— Тут работали с шелком, — пояснил брат Иоанн. — Иоанн Асанес сам крутил эти колеса, извлекая шелк из коконов — это занятие для мальчиков, — но убежал, потому что его руки сильно пострадали от кипятка, который здесь использовали. Он не вернулся, но слышал, что на монастырь напал тот самый Фарук. Вот почему он напросился с нами. — Монах ласково погладил мальчика по плечу. — Думал, что придет с воинами и спасет всех, как герой. Он не ждал такого, да и я тоже. Все мертвы. Что же, паренек, — consumpsit vires fortuna nocendo.