Воин Доброй Удачи
Шрифт:
И до сих пор, после стольких лет, внешние стороны жизни продолжали выступать в защиту этого человека. Все, что поведала Мимара касательно подготовки к Великому Походу – даже скальперы присоединились к ней! – свидетельствовало о том, о чем Келлхус твердил уже не один год: что он был послан, чтобы предотвратить Второй Апокалипсис. Несколько раз в спорах с Мимарой Акхеймион вспоминал, как, в бытность свою адептом школы Завета, он при всех дворах Трехморья отстаивал те самые идеи, которые Келлхус сделал религией (в этом заключалась вся ирония). Беспокойная потребность нагромождать слова одно на другое, будто залатать недоверие. Мучительное ощущение, что не
Может, так и нужно… Чтобы тебе не верили.
Ему и раньше такое встречалось: люди терпели острую несправедливость так долго, что уже не могли отказаться от нее, постоянно сталкиваясь с ней, скрытой под разными личинами. Мир был преисполнен самомучениками. Страх порождает страх, как гласит нансурская пословица, и скорбь, еще скорбь.
Может, он был не в себе. Может быть, все – страдания, пройденные пути, жизни утраченные и обретенные, – не больше, чем мартышкин труд. Признавая это допущение и силу сильвендийских слов, Акхеймион был полностью готов признать собственное безрассудство. Он был истинным учеником Айенсиса в этом отношении…
Если бы не Сновидения. И не совпадение с Сокровищницей.
Старый колдун продолжал путь в молчании, размышляя над рассказом Мимары. Картина, которую она нарисовала, была столь же интересна, сколь и пугающа. Келлхус постоянно где-то отсутствовал. В детях его смешалось человеческое и дунианское, из-за чего не было среди них нормальных. Все играли в игры, чаще всего – горя и обиды. Эсменет привлекала сломленную дочь к воспитанию братьев только затем, чтобы бросить ее на арену Андиаминских Высот, – туда, где не выдерживала ни одна душа.
Ни ее, ни тем более ее дочери.
Разве это не было доказательством вины Келлхуса? Он оставлял за собой боль, как мятежи и война. Каждый, кто попадал в сферу его влияния, страдал от какой-то утраты или деформации. Разве это не был потусторонний знак его… злого начала?
Возможно. А может, и нет. Страдание всегда было платой за бунт. Чем больше истины, тем сильнее боль. Никто не понимал это так глубоко, как Друз.
С другой стороны, это было и подтверждением стойкости Мимары. Наши слова всегда рисуют два портрета, когда мы описываем свою семью другим. Посторонние замечают лишь мелкие обиды, которые морщат гладь наших отношений с близкими. Утверждения, которые мы провозглашаем с защитной уверенностью – что это с нами поступили несправедливо, мы хотели сделать как лучше, – неизменно встречаются скептически, поскольку все продолжают сотрясать воздух теми же самыми уверениями в добродетели и невинности. Мы всегда являемся чем-то большим, чем хотим казаться в чужих глазах, просто потому, что мы не представляем всей значимости собственной личности.
Келлхус научил Друза этому.
Мимара хотела предстать перед ним жертвой, раскаявшейся страдалицей, больше пленницей, нежели озлобленной, наглой дочерью, такой, которая зачастую считала других ответственными за ее неспособность держаться в безопасности, видеть что-либо без изъяна из-за постоянных уколов совести…
И больше всего он любил ее именно за это.
Позже, когда сумерки спустились по ступеням лесных крон, Мимара замедлилась, он смог ее догнать, но она так и не ответила на его вопрошающий взгляд.
– То, что я тебе рассказала, – наконец промолвила она, – глупости.
– Что именно?
– То, что рассказала.
Этот последний обмен репликами погрузил его в меланхолические раздумья о собственной семье и безотрадной нронийской рыбацкой деревушке, где он родился. Теперь они казались
Вот, понял он… Вот его истинная семья: безумные отпрыски человека, который украл у него жену. Новая династия Анасуримборов. Это его братья и сестры, его сыновья и дочери. И это значит, что нет у него никакой семьи… Он один.
Если не считать одержимой, идущей рядом.
Его малышки…
Раньше, когда Друз был наставником в Аокниссе, он усвоил древнюю сенейскую практику размышления над трудностями во время пеших прогулок – странствований, как называли их древние. Он отправлялся в долгий путь из своего жилища неподалеку от Премпарианских Казарм, спускался по деревянным улочкам города Ке вниз, к порту, где на пирсах высился голый лес мачт. Там стоял бездействующий храм, где всегда сидел один и тот же нищий. Это был один из тех лохматых, иссохших бродяг, убогих и безмолвных, которые, казалось, лишились дара речи, сломленные многолетними лишениями. И почему-то у Акхеймиона каждый раз екало сердце при взгляде на него. Друз проходил мимо, не сводя глаз с нищего, оцепенело замедляя шаг, а тот просто глядел в сторону, не заботясь о том, смотрит на него кто-нибудь или нет. Акхеймион забывал, что привело его сюда, что он отправился на прогулку для раздумий о жестокой алхимии возраста, любви и времени. Страх сковывал его, сознание того, что это, именно это и было истинным одиночеством – вести убогое существование доходяги, выброшенного на исходе лет на обочину, утратив любовь и надежду, от которых остался только дым воспоминаний, жажды, страданий…
И ожидания. Больше всего ожидания.
А мать его, вероятно, умерла, предположил чародей.
Мимаре было трудно в походе справлять большую нужду. Она не могла просто отступить за дерево, как другие, не из чувства приличия, которое было выбито из нее с детских лет, а из-за острого внимания мужчин и их безудержной похоти. Ей нужно было удалиться поглубже в лес, подальше от цепких взглядов. «Взгляд – это обещание, – не раз повторяли наставницы в борделе. – Только покажи им, что они могут украсть, и они не упустят этого!»
Присев на корточки со спущенными штанами, она смотрела на сложные переплетения веток, пока облегчалась. Следила за силуэтными линиями темных сучьев, громоздившихся средь листвы, где там и сям мелькали просветы, один ярче другого. И не видела того существа… поначалу.
Но потом его форма стала безошибочно узнаваема: человеческие руки сжимали ветви, ноги болтались в воздухе. В отличие от других лесов, где деревья росли согласно своему расположению относительно солнца, в Косми ветви тянулись понизу, словно хотели захватить все свободное пространство. Существо свисало с нижних веток, неестественно спокойное, исполненное жадного внимания и злобы.
Его звали Сома.
Рассудок быстро подавил в ней страх. Если бы оно хотело убить, то Мимара была бы уже мертва. Если бы желало похитить, то ее бы уже здесь не было.
Нет. Оно хочет чего-то другого.
Следовало бы закричать, обратить его в бегство глубоко в дебри, охваченного треском магических вспышек. Но она не сделала этого. Чего-то ему было нужно, и надо узнать, что. Мимара нарочито медленно поднялась, подтянув гетры, и поморщилась от влажного запаха, исходящего от нее.