Воевода
Шрифт:
Но, питая благие намерения в улучшении жизни своих вотчинных крестьян, Даниил не ведал тогда, что вместе с отцом он владеет благодатной землёй последние годы. Злая сила отнимет у него и у его брата Алексея родовое имение, и той злой силой явится воля царствующего деспота. Но это будет потом.
А пока Даниил и его друзья набирались сил для многотрудного жития, которое ожидал их в близком будущем. И вот уже прошла последняя рыбалка. На волжский лёд вышло не меньше двадцати умельцев подлёдного лова. Это Авдей послал их наловить стерляди и других ценных рыб для отправки в Москву
— Батюшка, я повезу её в Москву, она у меня будет жить!
Даниил знал, что в бочке с водой можно довести рыбу до Москвы живой, но это было хлопотно, и пришлось отговаривать сына:
— Уснёт она, Тархуша, по морозу. Уж лучше пусть со всеми вместе на возу лежит, авось, в Москве проснётся.
Тарх был недоволен, но смирился и был согласен везти в кринке живого вьюна.
Иван с Дашей и Степан с Саломеей тоже сделали рыбные запасы: не ехать же в Москву с пустыми руками. Все остались довольны отдыхом на волжском приволье, лишь у Даниила, кроме отдыха, были важные дела.
Ещё в середине февраля Даниил позвал к себе старосту Авдея и наказал ему крикнуть доброхотов идти на летнюю сторожевую службу. Даниилу было известно, что на этот год от отцовской вотчины нужно будет выставить пятьдесят конных и вооружённых ратников. Выходило даже меньше, чем по одному ратнику с селения. И хотелось Даниилу увести с собой тех, кто был с ним под Казанью, особенно же пушкарей и умеющих стрелять из пищалей. Он так и сказал старосте:
— Ты постарайся, батюшка Авдей, прежних ратников, что ходили со мной, убедить к службе. Пусть через три дня соберутся в Борисоглебском, и я скажу им слово.
За несколько дней до отъезда Даниила во дворе близ его дома собрались доброхоты. Пришёл Авдей и доложил:
— Привёл на поклон, батюшка-воевода. Всего сорок семь ратников.
— Выходит, троих недобрал?
— Так они в пуще белку стреляют. Да сказано ими было, что успеют подойти к твоему отбытию.
— Пусть так. Ну, идём, скажу им напутствие. — И Даниил вышел во двор.
Воевода и староста подошли к бывшим ратникам. Послышались голоса:
— Здравия тебе, батюшка-воевода.
— Здравствуйте, борисоглебцы, да слушайте со вниманием, что скажу. Как придёте в Москву на Ходынское поле, там будут вас учить огненному бою. И вам службу предложат: быть стрельцами, — а кто и пушкарями, как прежде, останется.
Даниилу осталось подумать о том, кто поведёт полусотню в Москву. Выбор пал на Степана, но тот был вольным человеком и ему не прикажешь. Степан в это время кружил среди доброхотов. Многих он знал, теперь вот свиделся и ему приятно было поздороваться, перекинуться двумя-тремя словами. Погуляв по толпе, он подошёл к Даниилу и сказал с улыбкой:
— Славные парни. Их бы в пластуны записать, да под моё начало. — Догадался Степан, что Даниил ломал голову, с кем их отправить в Москву, и подкинул воеводе повод.
Даниил тоже улыбнулся. Отрадно было знать, что рядом такой дотошный и проницательный друг.
— Выходит, и в Москву их поведёшь? — спросил Даниил.
— Отчего бы и нет?
— А Саломею с нами отправишь?
— Зачем же? Поживём до отправки в твоих покоях, потом в возке со мною поедет. За рыбой кому-то надо приглядывать, не то лиса какая-нибудь найдётся, без рыбы оставит, — засмеялся Степан.
Так всё просто уладилось. По этому поводу Даниил добавил доброхотам к сказанному ранее:
— И поведёт вас, ратники, в Москву знакомый вам сотский Степан Лыков.
В толпе оживились.
— То-то славно! — выкрикнул кто-то.
Даниил уже душой и сердцем рвался в Москву. Спешил увидеть отца, побыть возле него. Ведь близка была разлука. Какой она будет — долгой, скоротечной, — Даниил даже гадать не хотел. За три дня до конца февраля в храме Бориса и Глеба отслужили молебен, а в доме Адашевых был устроен званый обед, на который пришли лишь священник Панасий и староста Авдей. А на другой день Даниил и Иван с семьями покинули Борисоглебское, отдохнувшие душой и телом. Оставшиеся домовничать Степан и Саломея проводили отъезжающих за Волгу и возвратились оттуда пешком. У них ещё был медовый месяц.
Февральские метели замели дороги, нарушили санный путь. Многие участки дорог, особенно на открытых местах, так занесло сугробами, что сильные кони едва тащили сани, проваливаясь по пузо в снег. Оттого ехали медленно. Такое движение утомляло путников и болезненнее всего отражалось на душевном состоянии Даниила. Он не выдержал терзаний из-за медленной езды, за два дня пути до Москвы в селении Старые Петушки оставил Глафиру и детей на попечение Ивана и верхом умчался в столицу. Глафире он сказал:
— Ты меня прости, чует сердце, что батюшка зовёт.
— Поезжай с Богом. Мне ведомы твои муки, — ответила Глафира.
Даниил и его стременной Захар провели почти сутки без отдыха и сна и на другой день к вечеру были уже в Москве.
Фёдор Григорьевич вернулся из Казани в середине января. Он ещё крепился, днём не лежал в постели, но болезнь подсушила его. Он походил на подростка, изменился голос, глаза потеряли живость. Однако Даниил не стал огорчать отца, обнимая его, говорил: