Воевода
Шрифт:
— Сколько мы простояли в Козельске, Иваныч? — спросил Одоевский Микулинского.
— Так май, июнь, июль, — ответил тот.
— Я и говорю, что за три месяца можно было полюбить такой славный и тихий городок. Речка Жиздра там уж больно хороша, сазаны в ней ещё лучше.
— К чему ты клонишь, княже Пётр, не пойму. Говори уж без обиняков.
— И правда, зачем вокруг да около. Надо нам, княже Семён, в Козельск идти и там оставаться до упора, до холодов. Помочь горожанам в обустройстве жизни. Ведь впереди зима.
— Я разве против?
— А коль не против, давай поднимать полки и двинем их поближе
Как задумали воеводы, так и поступили. Вскоре полки разбили шатры, поставили шалаши между Оптиной пустынью и Козельском. Пока ратники обустраивались на новом месте, воеводы отправились в Козельск посмотреть, как поднимается из пепла город. Князь Одоевский позвал с собой Даниила Адашева. Слышал он, что у того тут невеста жила. В пути князь побередил рану Даниила.
— Видишь, как нас Ахмат обдурил. Поспели бы мы по голове его ударить, была бы твоя суженая здесь.
— Она знала свою судьбу, — ответил, помрачнев, Даниил.
— Ты держись. Ты стойкий, и твои раны зарубцуются, — попытался утешить Адашева князь.
— Что ж, время лечит, — отозвался Даниил, и на этом их разговор исчерпался.
Все трое прошли в Козельск за крепостные ворота, которые, как и все стены, каким-то чудом уцелели во время пожара. Город поднимался медленно. Лишь кое-где белели срубы новых домов, но всё больше чернели пожарища.
Воеводы Одоевский и Микулинский пришли на городскую площадь, которая казалась теперь слишком большой. Со всех сторон её окружала пустота, чёрная и неприглядная. Одоевский подумал, что надо бы найти властных городских людей, окладчиков, городового приказчика и с ними выяснить, кому из уцелевших жителей следует помочь. Но всё было не так просто. В Козельске после набега татар не осталось в живых никого из служилых людей. Одни были убиты, другие угнаны в полон. И вскоре на площади близ Одоевского и Микулинского собралось сотни три простого люда, большей частью пожилого и преклонного возраста. Ни у кого из них не было в семьях крепких молодых рук, чтобы построить на погорелье новые дома. И денег у них не было, чтобы нанять работных людей, мастеров плотничьего дела. Да и леса на стройку они не знали где взять. Были в уезде государевы леса, но в них горожанам могли дать вырубку только с разрешения Поместного приказа. Разобравшись с жителями во всех препонах, кои мешали им восстанавливать город, Одоевский и Микулинский только развели руками. Однако находчивый князь Пётр нашёл для своих воинов дело.
— Поначалу мы расчистим город от погорелья, построим шалаши кому надо, а там посмотрим. — Разговаривая с князем Микулинским, Одоевский всё посматривал на Адашева и наконец сказал: — Тебе, сын Фёдоров, от нас, воевод, и от всех горожан будет важное поручение. Поедешь в Москву радеть в приказах за них. Чтобы лес им разрешили брать в государевых лесах, чтобы наместника прислали. У Макария побываешь, о пастыре порадеешь. В Разрядном приказе ты должен добиться согласия селить здесь воинов наших полков на постоянное прожитие.
Даниил не сразу нашёлся, что ответить на неожиданное поручение князя Одоевского. Но ведь это было здорово: забудут об опале Даниила и он вольно поживёт близ матушки с батюшкой, пока суд да дело. Вот только с Иваном не хотелось расставаться. И он сказал:
— Ты,
Тут вмешался князь Микулинский:
— Ловок ты, смотрю, Адашев. Побратима с собой умыкнуть надумал.
— Семён Иваныч, дорогой, — вступился князь Одоевский, — сейчас ведь не ратная пора, почему Пономаря не отпустить! Да мы и чихнуть не успеем, как они вдвоём обернутся с успехом. Там им и батюшка Фёдор поможет, и братец, любимец царя.
Микулинский окинул Адашева строгим взглядом.
— Ладно, скрепя сердце отпущу их. Да смотрите, канальи десятские, чтобы в апреле были в полку, — сказал он неожиданно весело.
Отправляли в Москву Адашева и Пономаря на другой день рано утром. Князь Одоевский вручил им грамоту с тайной отпиской для Разбойного приказа и прошение о помощи в Поместный приказ. Была отписка и в Разрядный приказ, в коей говорилось, что совершали манёвр в Одоев из-за происков крымцев, и «грамоту» прилагали. Ещё писали о том, как геройски вели себя Адашев и Пономарь в сече на речке Рамасухе, где было положено до трёх тысяч ордынцев. Вручая Даниилу отписку, князь Пётр сказал:
— Подай её самому главе приказа боярину Дмитрию Романову-Юрьеву. И передай низкий поклон от меня.
Ратники, провожая Адашева и Пономаря, грустили и шутили:
— Вы нам из Москвы брёвен на срубы пришлите. Мы из них и поставим избы.
— Э-э, браты, Москва сама со всей державы лес стягивает. Там тысячи домов поднимать надо, — отозвался Пономарь.
— Ладно, брёвна мы и здесь добудем. Вы невест привозите побольше, а то тут три бабки на весь Козельск.
Шутили, а говорили правду: как начнут обустраивать Козельск ратники, так без женских рук не обойдёшься. Кому мох драть да на стены класть, как не им! Но и Даниила задели. Рана, нанесённая ему крымцами, ещё кровоточила, и горстка земли с подворья Питирима напоминала ему о невозвратной потере.
Возвращались в Москву Даниил и Пономарь поспешно. Хотели они, чтобы в Козельске не заждались их помощи. Все дни они проводили в седле, на сон и отдых оставляли считанные часы. Приехали они в Москву в конце сентября, в день апостола Иоанна Златоуста. Путь держали на Сивцев Вражек в надежде, что погорельцы уже покинули подворье купца Хвощева. Весь Арбат был похож на огромную стройку. Всюду белели срубы. Кое-где виднелись стены возводимых каменных домов. Как повернули на Сивцев Вражек, Даниил сразу отличил свои новые палаты с двумя просторными светёлками — всё, как советовал староста Авдей, под черепичной кровлей. На дворе было людно. И все мастеровой народ — костромичи. Но родных не было видно. Управлял делами Авдей. Он и встретил Даниила и Ивана.
— Слава Богу, жив-здоров вернулся батюшка Даниил. А твои-то родимые все страдают по тебе. Вы же оба сокола прилетели.
— Вот, прилетели, право, дядя Авдей. А где же наши?
— Так батюшка с Алёшей на службе, а матушка пока у Хвощевых ютится. Мы-то подзапоздали. Так ведь нового много строим. Пока погреб дубовый опустили, две светёлки подняли... Да и дорога дальняя брёвнышки подвозить, — словно оправдываясь, говорил Авдей.
— И то сказать, вширь и ввысь размахнулись. А славно, славно всё получается, — похвалил Даниил.