Воевода
Шрифт:
— Вижу моих героев! — подняв руки, сказал Иван Васильевич. — Пора и чествовать вас.
Царь повёл героев и свиту в трапезный зал Грановитой палаты, поднялся на тронное место. Гул в зале стих, и Иван Васильевич сказал своё слово:
— Ноне мы чествуем героев, которые достигли Крымского юрта и прокатились по нему на двести вёрст, словно Божия колесница с громом небесным. Там покорены две крепости, освобождены три тысячи русичей, побито больше десяти тысяч ордынцев. Там взяты в полон семьдесят мурз и князьков.
Мы захватили два турецких корабля, но с честью вернули султану.
— Хвала! Хвала! Хвала! — прокатилось по залу.
Когда стало тихо, Иван Васильевич добавил:
— Я награждаю воевод-героев золотыми, тысяцких, сотских и воинов — серебром.
В это время к каждому из воевод подошли по два дьяка из царской казны. Из кожаных кис они ссыпали золото на блюдо, звенели им и вручали воеводам.
Начался пир. Это было великое пиршество, какие до Ивана Грозного никто из великих князей не устраивал. Только одних блюд с кушаньем было сорок перемен на каждого гостя. А за стенами Грановитой палаты, по всей Москве трезвонили колокола. Русичи знали, по какому поводу раздавались над стольным градом божественные звоны. Они гордились и радовались, что эти звоны устроены в честь их сыновей.
Во время трапезы царь Иван Васильевич подозвал к себе Адашева, подал ему кубок.
— Пей! Сидишь, как красна девица, — сказал он строго.
— И выпил бы, да горько, оттого и не пью, царь-батюшка. Братец Алёша болен.
— Знаю. Сам виноват. Ввязался в свару с моим ласковым слугой Афанасьюшкой. И тебе не следовало бы встревать в их спор. Он давний. Все вы, воеводы Адашевы, на рожон лезете.
— Прости, государь, что поведал свою печаль. — Даниил выпил кубок хмельного, поклонился царю и ушёл на своё место.
Даниил сидел рядом с князем Михаилом Воротынским, и тот тихо сказал Адашеву:
— Напрасно ты вёл речи с государем об Алёше. Мрачен он стал.
— Вижу, батюшка-воевода. Да жалко братца, вот и излил боль.
На пиру уже бушевали страсти. Многие вельможи, захмелев, поднимались с мест, шли с кубками к царю, говорили Ивану Васильевичу здравицы и вновь пили. Кое-кого слуги уже выводили под руки, а то и выволакивали. Царь же лишь медовой сыты выпил. Он зорко осматривал зал и увидел, что воевода Адашев и его побратимы ушли. Озлился: как это так, он, царь, сидит, а этот «герой» увёл свою свору! «Ой, Адаш, с огнём играешь», — подумал Иван Грозный и принялся вспоминать все «обиды», нанесённые ему гордецами Адашевыми.
Позже желчь обиды станет пучиться, как на дрожжах. Царь Иван Васильевич напишет князю Андрею Курбскому письмо, пропитанное желчью, и будут в нём об Алексее и о других Адашевых такие горькие слова: «До того же времени бывшему собаке Алексею, вашему начальнику в нашего царствия дворе, в юности нашей не вели, каким обычаем из батожников водворившемуся, видевшие и тако взяв сего от гноища и учиних с вельможами, чающе от него прямые службы». Иван Васильевич старался уязвить противника, называя руководителя Избранной рады «собакой», «изменником» и «батожником», взятым из «гноища».
Но
У Степана по дороге из Кремля, когда воеводы ехали к Адашевым, возник вопрос к Даниилу:
— Ты бы нам поведал, побратим, за что на тебя царь гневом сверкнул?
Даниил был в подавленном состоянии. Сказанное царём не предвещало ничего хорошего ни Алексею, ни ему.
— Не знаю, что и ответить, Стёпа, — отозвался Даниил. — По-моему, этот гнев копится в государе с давних времён. На батюшку он его затаил за сказанную правду. А там как знать, други...
Мало-помалу в доме Адашевых всё, казалось бы, вошло в прежнее русло. Алексей поправился и вновь готов был идти на службу в Кремль, но во Дворцовом приказе, зная о выздоровлении Алексея, не спешили вызывать его к делам. Даниил тоже прозябал дома, и лишь в декабре, когда в Москву прискакал гонец с вестью о том, что на челобитье к царю идут с Днепра черкасские атаманы, воеводу вызвали в Кремль и глава Разрядного приказа князь Михаил Воротынский сказал ему:
— Ты, воевода Даниил, знатен на Днепре, потому велим тебе встретить и почествовать черкасских атаманов, выслушать и донести до нас их желания.
«Желания» черкасских атаманов были интересны для Русского государства. Просили они считать их Черкасскую землю русской и помогать казакам в защите её от внешних врагов. Ещё просили передать в их собственность все струги, что остались от похода в Крым.
— Придёт час, и мы пойдём на них воевать Крымский юрт, — заверили атаманы.
— Дай вам Бог удачи. Да не забудьте мой совет: ходите на крымчаков по ночам. Трепещут они перед ночными налётами.
Исполнив попечение о черкасских атаманах, Даниил вновь оказался не у дел. Почти всю весну он маялся от безделья и, если бы не Тарх, не Оля, а ещё и Антон, сбежал бы из Москвы в Борисоглебское. Правда, с Тархом у Даниила отношения складывались после похода в Крым совсем не так, как он того желал. Тарх вовсе отдалился от отца, но в любой час пребывания Алексея дома тянулся к нему. И Алексей не жалел для него времени. Они проводили его по-разному, но чаще всего в учении. С помощью дяди Тарх научился бегло читать, быстро писать, считать. А в последнее время дядя и племянник увлеклись историей. Всё это было хорошо, считал Даниил, но ему хотелось видеть сына сильным, выносливым и умелым в военном деле. Желание Даниила было простым и понятным: испокон веку на Руси каждый второй мужчина был воином. Даниил подарил сыну прекрасную саблю дамасской стали, добытую в Крыму, кольчугу из серебряных и стальных пластин, червлёный щит — всё, чтобы заинтересовать сына учиться владеть оружием, доспехами. Тарх исполнял волю отца неохотно. Когда они уезжали верхом в рощу на берегу Москвы-реки, чтобы провести там час-другой в постижении тайн сабельного боя, Тарх говорил отцу: