Воевода
Шрифт:
Это имя подействовало на бояр, как искра в пороховой бочке. Забыв о степенности, все они вскочили и, размахивая руками, принялись орать:
— Это не святой, а диавол!
— Упрямый осёл!
— Снять с него сан!
— Идёмте к нему! — решительно воскликнул Гонсевский.
Без соблюдения чинов, толпой бояре направились к патриаршему подворью.
— Зря я не прирезал его в прошлый раз, когда он отказался подписать грамоту к нашим послам под Смоленск, чтобы те уговорили смолян сдаться королю! — злобно
— Тягчайший грех — убить духовного пастыря! — резко одёрнул его старик Мстиславский.
На подворье патриарха было пусто. Ещё раньше, по приказанию думы, Гермогена лишили всех слуг, приличествующих его сану. Они нашли его в келье, где патриарх разбирал какие-то свитки.
— А, вот он опять грамоты готовит! — торжествующе возопил Салтыков. — Хочешь натравить на нас всю Русь!
Сухощавый, с длинными белыми волосами, восьмидесятилетний старец нисколько не изменился в лице при виде орущей толпы бояр. Робость ему явно была чужда. Услышав обвинение Салтыкова, ответил кротко и в то же время твёрдо:
— Говорят на меня враждотворцы наши, будто я поднимаю ратных и вооружаю ополчение странного сего и неединоверного воинства. Одна у меня ко всем речь: облекайтесь в пост и молитву!
— Тогда к чему же ты призываешь нижегородцев? — запальчиво воскликнул Салтыков.
— Облекайтесь в пост и молитву! — столь же твёрдым голосом ответил патриарх, продолжая читать свиток.
— Коли так, владыка, — вкрадчиво, но внушительно произнёс Гонсевский, держа руку на рукояти короткой четырёхгранной шпаги, предназначенной для добивания поверженного противника, — коли так, напиши тем, кто отказался от крестного целования королевичу Владиславу и идут к Москве, чтобы одумались и возвратились назад.
— Да, да! Напиши! — воскликнул Салтыков.
Больше не сдерживаясь, старец поднялся из кресла, выпрямился во весь свой рост. Это был уже не пастырь, а воин.
— Напишу! — загремел Гермоген, обращаясь к Салтыкову. — Напишу, если ты, изменник, вместе с литовскими людьми выйдешь вон из Москвы; если же вы останетесь, то всех благословляю помереть за православную веру! Вижу ей поругание, вижу разорение святых церквей, слышу в Кремле пение латынское и не могу терпеть!
— Лишить, лишить его сана! — заорал Салтыков, поворачиваясь к главе думы Мстиславскому.
Но тот, явно напуганный обличительным тоном патриарха, вдруг склонился в низком поклоне.
— Негоже, — лишь прошептал он. — Если лишим его сана, святость патриарха поднимется ещё выше.
Гонсевский, наблюдавший за происходящим с презрительной усмешкой, сказал:
— Ладно, пошли отсюда. Спорить с этим безумцем бесполезно. Я прикажу своим самым верным жолнерам, чтоб тщательно охраняли покои. Чтоб даже мышь не могла проникнуть сюда!
...Жак де Маржере, находившийся со своей ротой в карауле на крепостной стене Кремля,
— Якоб! Тебя какой-то старый индюк разыскивает.
— Где он?
— В караульном помещении дворца.
Маржере поспешил туда и обнаружил, что старый индюк — это не кто иной, как Конрад Буссов.
— Вот это сюрприз! Конрад! Какими судьбами? — удивился Маржере, высвобождаясь из объятий гиганта, располневшего за пять лет, пока они не виделись, ещё больше.
— Сопровождал королевского гонца из Смоленска! Хочу послужить под твоим начальством, как когда-то. Поручишься за меня?
— Старый конь борозды не портит. Буду рад видеть тебя в своей роте. Только какого чёрта тебя снова понесло в это пекло? Ведь в Москве, чует моё сердце, со дня на день станет жарко!
— Ты же знаешь мою страсть к приключениям! — радостно завопил Конрад и вполголоса добавил: — Надо бы поговорить наедине. Может, отправимся, как бывало, в какой-нибудь трактир?
— Не могу, я сейчас в карауле. Если хочешь, пройдёмся по Кремлю, заодно познакомлю тебя с будущими товарищами.
Они не торопясь зашагали по широкой стене, подальше от любопытствующих глаз.
— Так что привело тебя сюда? Говори правду.
— Ах, Якоб. Конечно же не желание вновь поиграть со смертью. После того как я уехал из Калуги, думал отправиться восвояси, в родные пенаты. Нет, конечно, я человек небогатый, но на остаток жизни кое-чего поднакопил...
Тут глаза старого ландскнехта вдруг алчно блеснули:
— Но ты, Якоб, уж, конечно, поживился! Тебе же должны быть известны все тайные сокровищницы покойного государя...
Маржере сокрушённо развёл руками:
— Увы, мой друг! Если бы я даже и надеялся, как ты говоришь, «поживиться», то всякая надежда пропала, когда я увидел среди людей, окружавших Гонсевского, Михаилу Молчанова, ближайшего наперсника императора. С его помощью поляки сразу же облазили все потайные ходы и побывали в хранилище, когда двери в него были ещё опечатаны боярскими печатями. И Бог его знает, сколько добра исчезло! Из семи царских венцов осталось только пять. Поляки и бояре до сих пор чихвостят друг друга, обвиняя в пропаже шапки Мономаха и шапки Ивана Грозного.
— Это те, что цари надевали при приёме послов? — встрепенулся Буссов. — Они же украшены самыми крупными драгоценностями, какие есть в мире!
— И след простыл! Бояре говорят, что последний раз шапку Мономаха они видели на Шуйском, когда его сводили с престола...
— Так, может, сам Шуйский припрятал?
— Кто знает? Шуйский теперь далеко от Москвы. Думаю, что пропало и многое другое из казны.
— Жаль, жаль, Якоб, что ты обманулся в своих ожиданиях.
— Такова солдатская судьба, — философски спокойно изрёк Маржере.