Во дни усобиц
Шрифт:
На заречных холмах зажглись огни костров, ближе к вечеру у самой воды появились конные разъезды.
У Авраамки на душе было муторно, грызло его какое-то непонятное тягостное предчувствие.
В сумерках, как всегда, в лагерь Романа примчалась Сельга. На сей раз она не таилась, в миндальных глазах её светилось беспокойство, движения были быстры и порывисты, трепетные ноздри раздувались от волнения. В ушах девушки качались изумрудные серёжки, звенели на тонкой шее мониста, она говорила тяжело дыша, с тревогой и печалью:
– Каназ Роман! Беги! Я слышала… К хану Осулуку… приезжал боярин…
Сельга прижалась черноволосой головкой к Романову плечу, слёзы брызнули у неё из глаз, князь обхватил её за судорожно вздымающиеся вздрагивающие плечи.
Стоящий рядом на склоне кургана Авраамка решил вмешаться.
– Князь, надо уходить. Прекрасноликая Сельга права. Брось это дело. Видишь, ханы предали тебя. Я знал, чуял, что так будет. Давай, отъедем в Киев. Князь Всеволод не захочет твоей крови. Сядешь в Муроме или в Рязани. Великий князь не обидит тебя.
– Он правильно, мудро говорит, – подхватила Сельга.
– Замолчи, презренный трус! – не сдержавшись, заорал Роман.
Отстранив девушку, он выхватил плеть и с яростью полоснул ею Авраамку по лицу.
Молодой грек, закрывая ладонью окровавленную щёку, бросился прочь, стеная от невыносимой боли и обиды. Надо же, советовал, хотел как лучше, был верен Роману во всём, старался исполнять все его прихоти, и вот: получил награду!
Не разбирая дороги, бежал Авраамка, приподняв полы долгой грубой свиты, прямо через поле, спотыкаясь о кочки, раня руки об острые стебли травы.
Наконец, устав, он сел, прислонился спиной к каменному истукану на кургане и горько разрыдался.
Тем временем Роман, багровый от гнева, мчался на коне через Сулу. Сельга спешила за ним, крича вослед:
– Не нада! Не езди! Стой! Тебя убьют!
Конь вынес всадника в половецкий стан. Спрыгнув наземь возле ханского шатра, Роман оттолкнул стражника и отдёрнул войлочную занавесь.
– Садись, каназ, – доброжелательно улыбаясь, сказал Осулук. – Давно жду тебя.
– Ты сидишь здесь, а киевские рати выстроились уже на том брегу! Пора идти в бой, хан! Ведь ты клялся помочь мне! – крикнул в ярости Роман.
Он отказался сесть и стоял перед ханом, красивый, гордый, широкоплечий, охваченный безудержным гневом.
Осулук спокойно отхлебнул из золотой чаши кумыс.
– Ты нехорошо поступил, каназ. Ты обманул меня. Зачем ты проводишь ночи с Сельгой? Ты не платил за неё калым, не говорил с её отцом. Она – не твоя!
– Не о Сельге пришёл говорить! Потом, после с ней разберёмся!
– Мы взяли с каназом Всеволодом мир. Много золота дал каназ.
– Что?! Как смел ты, хан?! – вне себя от злобы, заорал Роман.
Он вырвал из отделанных серебром ножен харалужный меч, замахнулся на Осулука, но в тот же миг один из ханских телохранителей, застывших у входа, кривой саблей рассёк ему голову. Обливаясь кровью, Роман упал на хорезмийский дорогой ковёр.
– Уберите отсюда эту
Он презрительно усмехнулся, глядя на красивое мёртвое лицо Романа, по которому густо сочилась кровь.
– Горячий был батыр! – вздохнул кто-то из телохранителей.
За занавесью закричала, забилась в рыданиях обезумевшая от горя Сельга.
Глава 19. Сардониксовый орёл
Выложенный из красного кирпича большой дом со стрельчатыми окнами и круглыми башенками, устремлёнными в голубой небесный простор, окружала высокая каменная ограда. Отделанные мрамором провозные ворота украшал затейливый меандр [115] , слева и справа от них тянулась кружевная чугунная решётка, к крутому крыльцу вела дорожка из гранитных плит.
115
Меандр – узор в виде ломаной линии.
Авраамка несмело потоптался под окном и вопросительно оглянулся на усатого стража.
– Княгиня тут?
– Тут, тут. Сей же часец доложат о тебе. Сожидай, – буркнул страж. – И чё от её нать?
– Да она меня узнает. С Нова города ещё, давние мы знакомцы. Чай, не забыла списателя Авраамку.
Распахнулась дощатая дверь. Дворский окликнул нежданного гостя:
– Входи. Княгиня Роксана хощет тя зреть. В палату ступай.
Авраамку провели в горницу с высоким побеленным потолком. На стенах висело оружие, серебрилась боевая кольчуга, в кожаном колчане виднелись оперения стрел.
Вдовая княгиня Роксана, в чёрном вдовьем платье и повое на голове, стояла посреди горницы. Прекрасное лицо её было бледно, кожа имела мертвенный желтоватый оттенок, большие, привычные к работе ладони нервно сжимали разноцветные чётки, на белках воспалённых глаз краснели тонкие жилки.
Авраамка молча рухнул перед красавицей на колени.
– Сей же час встань! – властно прикрикнула на него Роксана. – Говори, почто пришёл?! Какую весть недобрую несёшь, чёрный ворон?!
– Скажи, прекрасноликая, в чём моя вина пред тобой?! Княгиня, жалимая, лада моя! До скончания дней… – Авраамка упал перед ней ниц, ударившись лбом о пол.
– Перестань! Подымайся, кому сказано! – Роксана гневно топнула ногой в чёрном выступке [116] . – Да кто ты таков?! Червь книжный! Кознодей зловредный! Помню, как уговаривал ты меня передаться Всеволоду. Вопрошаешь, в чём вина твоя?! Так вот, ежель люба я тебе, поведай, как погиб муж мой, князь Глеб. Ничего не сокрывай! И поклянись на кресте святом, что не солжёшь! И помни: того, кто роту порушит, адские муки сожидают! Не будет тому спасенья!
– Хорошо, я скажу! Клянусь на святом кресте, только слова правды сойдут с моих уст! – Авраамка приложился губами к холодному серебру большого креста, поданного Роксаной.
116
Выступки – женская обувь без каблука.