Внуки
Шрифт:
— Старую-то тюрьму как будто давно уже хотели снести?
— Счастье, что не снесли. Она нам еще хорошо послужит. Эта старая нора на склоне дней своих превратится в государственный университет номер один. Ха-ха-ха!
— А этого вы хотите поместить в незаселенной части здания?
— А что, места ему здесь не хватит, что ли? Ха-ха-ха! У нас теперь правило: исправляйся или подыхай! Скоростное производство! Ха-ха-ха!
Доставившие Вальтера гестаповцы распрощались.
Украдкой бросив на них взгляд, он заметил, что один гестаповец, выходя, посмотрел на него.
— Не трогайся с места, советую тебе! — крикнул эсэсовец и
И вот в комнате, кроме Вальтера, никого нет. Он осторожно повернулся. Помещение это ничем не напоминало караулку. На крючках возле двери ничего не висит. На столах — никаких канцелярских книг или папок. Не могут же его запереть в этом здании одного и предоставить самому себе… Впрочем, они на все способны.
Вальтер слышит шаги. Он едва успевает стать лицом к стене, как в комнату уже входят эсэсовцы — офицер, часовой с винтовкой и еще двое каких-то людей.
— Повернуться!
Вальтер поворачивается. Теперь только он видит, что эсэсовец, несомненно, какой-то высший чин, штурмфюрер или даже оберштурмфюрер.
— Имя?
— Вальтер Брентен.
— Коммунист?
— Да.
— Надо сказать: так точно. Повтори!
— Так точно!
— Все! Пошли.
Эсэсовский офицер вышел первым. Часовой с винтовкой шагал рядом с Вальтером. За ними — те двое, которые пришли с офицером, явно заключенные: на них куртки и штаны из мешковины.
Спустились по темной лестнице в подвал. Как ни грело на воле солнце, здесь, в этом подземелье, было мозгло и сыро: отвратительный запах тления и плесени, такой же, как в камере, выходившей на канал, пахнул Вальтеру в лицо. Они прошли мимо установки центрального отопления с заржавленными котлами. Стук тяжелых сапог эсэсовцев гулко отдавался под каменными сводами.
Посреди подземного коридора эсэсовский офицер остановился у одной из камер и принялся отпирать ее. Замок не поддавался. С большим трудом он повернул наконец ключ, толкнул тяжелую, обитую железом дверь, широко распахнул ее, показывая внутрь приглашающим жестом:
— Прошу!
Вальтер помедлил. Камера была пуста, совершенно пуста. Ни нар, ни соломенного тюфяка, ни табурета, ни стола, ничего, ничего, ничего. Возле двери стоял бачок — и все. Вальтер медленно переступил порог.
С грохотом захлопнулась за ним дверь, и только через некоторое время — видно, это не сразу удалось — щелкнула задвижка и в замке повернули ключом. Вальтер неподвижно стоял в камере. Дыхание у него спирало. Страх сжимал сердце. Он глотнул, точно хотел вогнать внутрь охватившую его жуть. Его трясло, но не было ни пальто, ни одеяла, ни соломенного тюфяка. Кругом камень, только камень, холодный, покрытый плесенью. Не поворачиваясь, он взглянул на бачок у дверей. «По крайней мере, что-то, на чем можно посидеть», — подумал он. До чего же высоко окно здесь!.. Да и то оно лишь на треть выходит на тюремный двор, и в камеру проникает только слабая полоска света. Даже если подтащить сюда бачок и взобраться на него, двора все равно не увидишь.
Он насторожился. Снаружи у окна были люди. Он подался вперед, посмотрел вверх и услышал голоса. Вдруг стало темно… Раздался стук молотка.
Ей-богу, они заколачивают даже и это полуслепое окошко. Наступила кромешная тьма.
ГЛАВА ПЯТАЯ
I
По воскресеньям в хорошую
В ранний утренний час этого первого майского воскресенья в «Фэрхаузе» было еще малолюдно, хотя в безоблачном небе ослепительно сияло солнце. На застекленной веранде над Альстером сидели лишь две пожилые дамы и Эрнст Тимм с его спутницей — немолодой, но еще очень миловидной и привлекательной женщиной.
Глядя на нее, Тимм проговорил с ласковой улыбкой:
— Право же, Клара, ты чудесно выглядишь. Что уж поделаешь, не первой мы с тобой молодости, но в старики нам еще рано записываться.
— Сейчас для нас важно одно — ничем не выделяться среди здешней публики.
— Лучше всего забираться в самое логово зверя, это наиболее безопасно.
Эрнст Тимм, не очень стройный, но отнюдь и не грузный человек, все еще весьма подвижной, был, что называется, в расцвете сил.
В светлом летнем костюме, Тимм производил в этой обстановке впечатление страстного любителя парусного спорта, решившего сделать здесь привал. Он вынул из кармана короткую пенковую трубку и, обстоятельно набивая ее, заговорил:
— Профсоюзы унифицированы. Все средства рабочих организаций расхищены. Если что-нибудь может привести рабочих в ярость, так именно это. Десятки лет с огромными усилиями, идя на жертвы, создавали они свои классовые организации. Мы продолжим нашу борьбу внутри фашистского «Трудового фронта»[9]. В настоящий момент этот вопрос должен быть в центре внимания. Филипп, вероятно, того же мнения, поддержи его. Второй по важности вопрос — это бесперебойный выпуск «Фольксцайтунг». Разумеется, надо принять все меры предосторожности. Вальтер Брентен, вероятнее всего, стал жертвой предательства, в этом я все больше убеждаюсь. Всех, кто работал с ним, необходимо удалить, сменить и установить за ними наблюдение. Филипп спрашивает, что делать с Мартином? Он за него ручается. Откровенно говоря, я тоже в нем уверен. Но из принципиальных соображений считаю, что и его надо заменить и за ним следует установить наблюдение. Знаю, что если газету, несмотря на арест Вальтера, все же сумели выпустить к Первому мая, так это главным образом заслуга Мартина, которая дает ему право на нашу величайшую признательность.
— Неужели у нас действительно нет никаких данных об обстоятельствах ареста Вальтера? — спросила Клара. — Он договорился об очередной встрече с Мартином, так ведь? И, очевидно, по дороге был арестован.
Эрнст Тимм, выбравший крайний столик, откуда как на ладони была видна вся веранда, раскурил трубку, кивнул и сказал:
— У тебя все данные есть, Клара. Он жил у дяди, чудаковатого старика, который занимается астрономией. С матерью же Вальтера, взявшей к себе его сынишку, не так просто будет связаться.