Внуки

Бредель Вилли

А не исповедаться ли во всем Вальтеру Брентену? «Нет, всего говорить нельзя. Слишком уж много это будет… Но когда Брентен узнает все и почувствует, что я искренне готов искупить вину, он не откажет мне в помощи…»

Отто Вольф и в самом деле думал, что может искупить все содеянное им; по крайней мере, хотел себя убедить, что это возможно. Он надеялся, что в сорок пятом году прошлое будет зачеркнуто и для каждого начнется новая жизнь. Он уговаривал себя, что в те дикие годы, как он называл времена нацистского господства, у каждого была своя минута слабости и поэтому все несут на себе какое-то бремя вины — кто большее, кто меньшее… Но теперь дана возможность сбросить

его. Никто не должен попрекать другого его прежней слабостью, его виной, думал Вольф… Он готов как угодно загладить свою вину, чем угодно искупить ее, но только одного не хочет: опять оказаться за решеткой. Он проберется в Западную Германию и до тех пор будет там жить под чужим именем, пока не получит твердых заверений, что его не посадят за прежние грехи; пока ему не дадут возможности реабилитировать себя. Он надеялся, что Вальтер Брентен ссудит его деньгами, более или менее значительной суммой. Через Вальтера он будет сноситься с партийными инстанциями… «Я ведь не агент гестапо, — говорил он себе, — а его жертва! Вальтер Брентен поймет это лучше других, ведь Вальтер меня знает…»

Но вдруг страх снова схватил его за горло, и мысли его смешались… Нет, все это вздор!.. Никто не поймет!.. Никто не простит!.. Не простит и Вальтер Брентен! Всегда найдутся люди, которые вновь и вновь изобличат его… Повсюду его будут преследовать мстители… Остается одно: бежать, скрыться, не показываться на поверхности… Он — предатель. По его вине коммунисты попадали в руки нацистских извергов, и те убивали их! Этого не искупишь ничем!.. Наивно было бы надеяться. Бежать!.. Бежать без оглядки!.. Куда попало… Все равно куда! Только прочь, прочь отсюда!..

Подстегиваемый страхом, он бросился к дверям: скорее, скорее бежать… И вдруг увидел Вальтера. Обогнув угол, Вальтер шел к своему дому. Вольф отскочил и укрылся за дверью. Он стоял неподвижно, полуоткрыв рот, и настороженно всматривался в Вальтера, в его походку, следил за каждым его движением, за игрой лица. В то же время он наблюдал за всем, что делалось на улице… Никто не шел за Брентеном, он возвращался домой один… Ровным шагом… Не оглядывался но сторонам, не обнаруживал никакого беспокойства, видно было, что он занят своими мыслями…

Входя в дом, он тоже не оглянулся — ни вправо, ни влево…

Отто Вольф выжидал и зорко вглядывался во всех, кто проходил по улице…

Ничего подозрительного он не обнаружил…

Нелегко было Вальтеру прикидываться и играть роль ничего не ведающего человека, когда он увидел перед собой Отто Вольфа, этого архимерзавца. Обрюзглый, одутловатый, с огоньком тревоги и страха в темных глазах, Вольф медленно, недоверчиво озираясь по сторонам, прошел за Вальтером в столовую.

— Надолго в Берлин? — спросил Вальтер.

Отто Вольф схватил Вальтера за руку и с перекошенным лицом впился в него глазами.

— Ты должен мне помочь! Должен!.. Я совершил большие ошибки, верно, но я не подлец. Я хочу исправить их! Понимаешь? Исправить!..

— Что с тобой? — сказал Вальтер. И сам услышал, как фальшиво прозвучала интонация удивления, которую он хотел придать своему возгласу.

Отто Вольф сел, схватился обеими руками за голову и начал причитать:

— Не спрашивай меня теперь… Мне нужны деньги! Я совершенно оборвался! Ты не раскаешься, если поможешь мне!

Вдруг он вскочил. Шаги в передней услышал и Вальтер. Взгляды Вальтера и Вольфа на секунду скрестились. Дверь распахнулась, несколько вооруженных людей вошли в комнату и окружили Вольфа. Тот еще раз взглянул на Вальтера.

— Ах, та-а-ак! — прорычал он.

Вольф не

оказал никакого сопротивления, когда его уводили.

— Чего он от тебя хотел? — спросила Айна.

— Денег. По всей вероятности, чтобы бежать. А на Западе он продолжал бы свою грязную работу… Это был оборотень, Айна, оборотень в нашей среде.

II

В вагоне грязного нетопленого поезда Вальтер въехал в Гамбург, некогда большой город, а теперь море развалин. Глубокий снег прикрыл раны и царапины, ровное белое поле тянулось там, где некогда была густая сеть улиц с их длинными рядами домов.

Как все здесь холодно, убого, печально. Какими отупелыми, обозленными, угрюмыми казались люди. В рождественские дни Гамбург бывал всегда городом света и радости. До глубокой ночи небо над ним стояло в зареве огней рождественского базара с его каруселями, балаганами, трактирами, ларьками, и его продолжения — увеселительных заведений Санкт-Паули. Целыми днями на Менкенбергштрассе и на ярко освещенной торговой улице у Бинненальстера бурлил людской поток. А если зима приходила с морозами и снегом, молодежь радостно встречала ее; конькобежцы скользили по светлому льду Альстера, мимо ларьков с горячими сосисками и трактирчиков, которые назывались «спасательными станциями», потому что продрогшие могли там выпить стакан горячего грога. Переливающиеся огни реклам, красочный рождественский наряд улиц и домов вокруг озера отражались в зеркальной глади льда.

А теперь город лежал в развалинах. Его гордые башни, часть которых устояла от разрушительной силы бомб, одиноко торчали из обломков. На огромном здании главного вокзала зияли смертельные раны, как будто фурии терзали и рвали его на части. В холодных и голых залах ожидания с забитыми фанерой окнами, за грязными столиками сидели угрюмые люди и пили из пивных бутылок суррогатный кофе. Шаркая истоптанной обувью, забегали закутанные в отрепья, словно нищие, газетчики и жадно осматривали пол, ища окурки сигарет. Мужчины и женщины безучастно и тупо смотрели в пространство. Нигде не мелькнет приветливый взгляд, нигде не прозвенит веселый смех; речь этих людей звучала жестко, резко, как будто все они ненавидели друг друга.

Вальтер, отбиваясь от наседавших спекулянтов, тащил к остановке трамвая два чемодана, полных «лакомств», которые удалось сэкономить дома.

Он вскочил в трамвай, шедший в сторону Аусенальстера, и остался на площадке, битком набитой пассажирами. Не слышно было человеческих голосов. Женщина-кондуктор молча протянула руку за деньгами. Он заплатил и получил билет. Все в том же безмолвии продолжали ехать. На одной из улиц были дома, но и они казались вымершими: темные витрины магазинов, окна, заклеенные картоном и газетной бумагой. Между домами то тут, то там зияли широкие провалы. По неубранному снегу понуро брели люди, точно шли к собственной могиле.

Мундсбург. Вальтер вышел. Трамвай, бренча, побежал дальше по улицам без домов. Но вот одно уцелевшее красивое здание — школа прикладного искусства. Вальтер приветствовал его, как старого знакомого. Некогда в его аудиториях и выставочных залах он вел страстные споры с поклонниками экспрессионизма и кубизма… Почти два десятилетия минуло с той поры.

III

— Мальчик мой! Мой дорогой мальчик! — Фрида Брентен целовала и гладила сына, вернувшегося к ней после тринадцатилетней разлуки. — Ты здесь! Ну наконец-то, наконец-то ты приехал! — Она обнимала его, клала голову к нему на грудь.