Внук кавалергарда
Шрифт:
Наполнив стаканы, сказал дяде Мише:
— За то, чтобы ты жил долго-долго.
Выпили. Чепендрей, обсасывая беззубым ртом пирожок, прошамкал:
— Не обо мне должна быть речь, я свой век про жил, даже устал. Все мои дружки давно в земле, один я осталси, как перст. Надо чтоб у тебя все добротно в жизни склалось. Женка у тобе есть, а дитев-то нету? Как энто так? Непорядок. Али денег мало получашь, али в чем беда, тревога?
В это время на веранду вышла Машенька и вынесла для проветривания две подушки. Покосившись
— С утра начал пить, добра не жди.
— Машенька, да это лучший друг моего деда, как я мог не встретить дядю Мишу! Это было бы не по-людски. Память надо уважать.
— Встречают в доме за столом, а не на жердочке за углом. Два сапога пара. Что один — забулдыга, что второй. Вижу, натопишь ты сегодня баню, — бросила она сердито и, отмахнувшись от объяснений мужа, вошла в дом.
Николай пожал виновато плечами и продолжил прерванный разговор.
— Денег-то мне хватает, — горько вздохнул он, — проблема в другом, времени нет. Тут навалились сплошные командировки, продыха не видно. Понимаешь, ну нет времени на детей, а ребенок без отца, считай, полсироты. И это при живом-то отце, — врал Николай старику.
— А кем робишь-то? — полюбопытствовал старый, кладя недоеденный пирожок подле себя, на ступеньку. Его уже развезло.
— А все одно: ваш коньяк не чета нашей самогонке. Вонь одна, как от давленых клопов, а еще все хвалят его, коньяк-то. Бестолочи, — ругал он невесть кого, сморкаясь в застиранную тряпочку.
— Напиток богов, — задумчиво прошептал Николай, смотря грустно в налитый стакан. — А работаю я, вернее служу, командиром морской пехоты на Дальнем Востоке, — крикнул он глуховатому старику в заросшее обесцвеченными волосами ухо.
Тот пошебуршал пальцем в ухе и сказал недовольно:
— Че орешь, как блаженный, чай я не глухой, слышу. Николай поднял стакан:
— За все доброе, дядя Миша! — и залпом выпил. Не закусывая, закурил и кивнул старому: — Ну, а ты чего ждешь?
— Думаю: пить али не пить? — и икнув, Чепендрей повел пьяную демагогию: — пальшым ты человеком стал, Миколай, внук Иванов, а разъясни-ка мне, малограмотной бестолочи, зачем вы коммунистов-то поперли, и где твоя чичас матушка? — Высказав все это, он уронил голову на грудь и разом засопел, засыпая, стакан с коньяком выпал из его руки.
— Да-а, уже не тот курилка, — вздохнул сердобольно Николай и плеснул в стакан остатки напитка богов, — обречен пить, — печально поморщился он, поправляя на Чепендрее дурацкую шляпу, — да, наколю я сегодня дров!
В это самое время напротив его дома, посигналив, остановилось такси.
— Кого это нелегкая принесла? — удивленный, он по шел к калитке.
Из машины с улыбкой во все лицо выпорхнула теща и, восторгаясь воздухом, пошла с раскинутыми руками к Николаю.
— Вот зятек меня встречает! Какая умница! — объясняла вышедшему из машины таксисту
Николай не успел дойти до машины, как выскочившая из дома Машенька, опередив его, с визгом бросилась матери на шею.
— Мамочка, как хорошо, что ты приехала. Этот комбат меня вообще замордовал. Никуда не ходим, сидим, как сычи, дома. Курей стерегем, которых он купил в колхозе, — захлебываясь от радости, выкладывала Машенька все новости, и, погрозив мужу кулачком, заявила: — ну теперь ты у нас попляшешь!
— Да я могу и сейчас сплясать, — согласился он, вытаскивая из багажника чемодан.
— Он же пьяный с утра, — вскрикнула Машенька, указывая на Николая рукой, — видишь, лыка не вяжет. С утра гостей встречаем, вечером провожаем, — частила она, ведя мать под ручку к калитке.
Чепендрей уже очухался и теперь лупил глаза на гостью:
— Энто чья ж такая будеть? Не признаю, — босой ногой ныряя в сброшенную во время сна галошу, интересовался старый.
— А это моя мамочка из Петербурга приехала, — склонив голову к плечу и показывая старому кончик языка, похвалилась с гордостью Машенька, поднимаясь с матерью на веранду.
— Питер-пур-х-х — дело хорошее, — протянул по слогам Чепендрей, неуклюже вставая.
Николай торопливо придержал его.
— Ну, спасибо тебе, внук Иванов, за угощеньице. По видал я тобе. А ты таперыча поспешай к своим гостям, небось заждались уже. А я пошел до своей хаты, небось дочка заждалась, щас даст мне понюхать полный запал фугасов.
Он снова достал из кармана застиранную тряпочку и, громко высморкавшись, пошоркал на дорогу. Остановился у калитки и, обернувшись, сказал:
— Я рад, што у тебя, внук Иванов, все славно в жизни, но о малаях подумай завсегда, женка у тебя славная барышня, ты ее сторожи в оба глаза… Многие поганцы до нее будут охочие, а ты смотри, — погрозил он пальцем.
И, выйдя за калитку, загорланил песню на всю питерскую. Он был очень старым, и ему на все было начхать.
Так и не наколов дров для бани, Николай перенес всю дровяную канитель на завтра. А сегодня с Машенькой они хвалились Вере Сергеевне своим хозяйством и были у нее на побегушках.
Только на следующий день Николай в десантной тельняшке и закатанном по колени спортивном трико вышел колоть дрова.
Затем, связав нарубленные дрова веревкой, на горбу поволок их к бане, стоявшей через дорогу, внизу, у речки. Затопил, и мурлыча песенку, стал ладить полусгнившие полки. Затем пришла Вера Сергеевна, стала прибираться в бане.
— А где Машенька? — полюбопытствовал он.
— Там, у дороги, зачем-то осталась, — ответила теща, гремя тазами.
Николай, повесив на плечо топор, с легким сердцем, как человек с праздничным настроением, так всегда было перед баней, пошел домой. У дороги справа заметил прячущуюся за деревом фигуру Машеньки.