Внизу

Агишев Руслан Ряфатевич

— Ты что это?

Словно безжалостный вивисектор на тебя смотрел изнутри этого мальчишки. Взгляд «препарировал», взвешивал каждую твою часть внешнего и внутреннего мира. Затем оценивал и выносил окончательный приговор. Мужчина даже поежился от неожиданности, почувствовав странный холодок между лопаток.

— Дядька я твой, Михаил. Брат твоей матушки Елизаветы, что хворая лежит…, - дрогнул его голос.

Он уже открыл рот, чтобы еще что-то добавить, но остановился. Парнишка отрицательно мотнул головой. Мол, ничего пока не говори. Помолчи, немного.

—

Кхе-кхе-кхе, — несколько раз хрипло кашлянул Максим, прежде чем заговорить. Голос его оказался на удивление чуждым: более низким, глубоким и, кажется, даже угрожающим. — Понял я уже, что ты Михаил. Теперь давай все строго по порядку рассказывай: кто я, кто ты, что мы тут делаем и остальное. Все выкладывай, ничего не пропускай.

Только что уже вставший мужчина вновь плюхнулся на лавку, сильно стукнувшись пятой точкой. Правда, вместо боли чувствовал, он удивление, граничащее с шоком.

— …Я, это Максимка… того, — начал он бормотать что-то несуразное и несвязное, но был остановлен. Парнишка с пронзительным взглядом взрослого человека медленно поднял указательный палец к потолку и укоризненно покачал им. — Да, да… Я, Михаил Александрович Симонов, собственно городской обыватель. Чинов и должностей высоких не имею. В благородном состоянии тоже не состою. Тружусь тута, в Московской Императорской Николаевской гимназии, уборщиком. Ты, значит-ца, племяш мой, сын моей сестрицы Елизаветы, что два месяца назад обезножила. Операция потребна. С матушкой вы тоже из городских обывателей, ибо магией во всем нашем роду никто не владел…

А тут уже пришел черед парнишке удивляться. Тот заинтересованно наклонил головы и тряхнул ей, словно ослышался.

— Что ты сказал? Про магию? — глухо спросил он, цепко уставившись прямо в глаза. — Повтори еще раз…

Вздрогнувший мужчина заерзал на лавке. Максимка его все больше и больше пугал. Совсем он не узнавал его. Словно подменили парнишку.

— А что тут повторять? Магия — она и есть магия. Говорю, в нашем роду никогда не было того, кто владел бы этим искусством. Поэтому, мы и городские обыватели, — в голосе его послышалась плохо скрываемая досада. — Была бы у нас магическая искра, сейчас бы графьями или князьями были. В больших поместьях и домах проживали. Матушку твою бы целитель враз вылечил. Только пальце бы щелкнул, она бы и пошла, родимая, своими ножками. Ты, что, Максимка, совсем все запамятовал?! Неужели, правда, захворал чем-то сильным? Совсем ничего не помнишь?

Взгляд у парнишки дернулся, вдруг став совершенно обычным — чуть рассеянным и немного виноватым.

— Помню, дядя Миша, помню. Почти все помню… Самую малость просто запамятовал, когда мне плохо стало, — проговорил Максим. — Сейчас получше… И дышать легче.

Мужчине сразу лучше стало от этих слов. Облегчение даже какое-то почувствовал. А то и не знай, что думать. Словно подменили парнишку другим человеком. Так смотрел на него, что мурашки по спине бегали размером с кулак. Это, наверное, с волнения ему привиделось.

Парень же одним рывком

спрыгнул со стола и стал хищно осматриваться. Взгляд, словно сканер, тщательно прошелся по потолку и стенам, задержался на плакатах по технике безопасности, списку с фамилиями технического персонала. Потом глаза скрестились на зеркале, что висело на противоположной стене.

Он обретает цель

— //-//-

Кодекс Ла Турна, первого интела человечества.

Правило 1. Жизнь — есть растянутое во времени познание, а, значит, цель жизни — приращение нового знания.

— //-//

Со стоянки гимназии, заполненной фешенебельными лимузинами самых известных марок, медленно выруливал старенький Москвич 823-ей серии, давно уже снятый с конвейера и казавшийся здесь гадким утенком среди роскошных лебедей.

У ворот водитель чуть сбавил ход, давая возможность охранной системе считать идентификационное номера автомобиля и проверить его статус. Индикатор сканера, парившего на высоте несколько метров, мигнул наконец зеленым цветом, и ворота начали медленно открываться.

— Не волнуйся, Максимка. Все будет хорошо, — бурчал водитель, то и дело поглядывая в зеркало заднего вида на меланхоличное лицо племянника. — Отоспишься, отъешься, придешь в норму. Сразу сил прибавиться. Ты только матушке своей ничего пока не говори. Она, сердечная, и так места себе не находит…

Юноша же, сидевший на заднем сидении, по-прежнему, ничего не отвечал. Отрешенный, неестественно бледный, он казался безжизненным манекеном, который, словно кто-то для смеха, нарядил в человеческую одежду и посадил в автомобиль. Ни единой эмоции не было на лице, даже жутко немного.

— …Выдюжим, Максимка, — не умолкал дядя, обеспокоенно дергая глазами. — Справимся. Если совсем невтерпеж будет, возьмем с пенсионного счета немного. Слышишь, племяш? Ты только не делай больше так. Кушать обязательно нужно. А как иначе? Сейчас ты растешь… Максимка? Живой? Полежи, полежи, дружок. Отдохни.

Не издав ни звука, тот отвернулся к окну и прикрыл глаза. Руки плетьми вытянулись вдоль тела, чуть согнулись ноги, голова опустилась на подголовник. Заснул, бедняга, вроде. Водитель с облегчение выдохнул: пусть поспит немного, сон сейчас для него — лучшее лекарство.

Только не спал парень: ни в одном глазу сна не было. Вся его неестественная безжизненность была обманчивой, напускной пеленой, за которой скрывалась напряженная работа мысли. Организм, словно погрузился в каталепсию, чтобы ничто его не отвлекало от размышления. Разгладились черты лица, радикально снизился сердечный ритм, не чувствовалось дыхание, мышцы стали теплыми, аморфными. Почти остановились внутренние физиологические и биохимические процессы, погружая человеческий организм в каталептическое состояние. Окажись в этот самый момент рядом медик, ужаснулся бы такому состоянию подростка. Непременно принялся бы вопить про реанимацию, пограничное состояние и опасность смерти.