Вне игры

Лепко Виктория Владимировна

Не устаю повторять — великие русские актёры! Театр! Дай мне счастье быть зрителем.

* * *

Говорят, камни хранят память о прошлом. И если учёным удастся открыть их ДНК, мы сумеем прочитать уникальную летопись Земли. А предметы, к которым мы прикасаемся в этой жизни? Разве они не говорят нам о прошлом? Я люблю смотреть на предметы старины. Люблю прикасаться к ним руками. Они помнят тепло чьих-то рук, иногда далёких, а порой очень близких мне людей. Я подношу к лицу платок или деревянную шкатулку, мне кажется, они хранят запах дорогих мне людей. Я перечитываю пожелтевшие письма, слова давно исчезнувшей любви помогают мне жить сегодня.

Вот пасхальное яйцо, подаренное мне моим партнёром по нескольким спектаклям Никитой Подгорным. Мы не были близкими друзьями, но относились друг к другу очень тепло. Никогда я не говорила Никите, что я часто стою за кулисами и любуюсь им. Он был необыкновенно талантлив. Причём иногда

думаю, что его совершенно разностороннее дарование не смогли до конца раскрыть и оценить в Малом театре. Его «крестом», как, пожалуй, в каком-то смысле и моим, было то, что при превосходной внешности «героя» он обладал необыкновенным чувством юмора. Как он играл эпизод в «Ярмарке тщеславия»! Ему было немногим за тридцать, а он выходил на сцену в образе восьмидесятилетнего старика, этакой абсолютной развалины, с развинченной походкой. Каждый спектакль за кулисами собирались актёры и рабочие сцены, чтобы посмотреть на этот фокус перевоплощения. Фокус ещё состоял в том, что Н. Подгорный был прирождённым аристократом. Этой породы людей уже не осталось ни на сцене, ни в жизни. Это давалось в генах по наследству, научить этому можно, но какая-нибудь мелочь всегда выдаст. А у Никиты не было таких мелочей. Он был таким рождён. С этой прямой осанкой, с гордым поворотом головы. Как он сидел! Каждую его позу можно было рисовать. Как он умел открыть портсигар и, достав папиросу, постучать ею по крышке! Как он курил, какие талантливые были у него руки! Я думаю, именно поэтому ему без конца давали роли князей. Его не надо было обучать хорошим манерам. У него надо было учиться.

Это пасхальное яйцо он подарил мне, когда я вошла в спектакль «Униженные и оскорблённые» по Ф. М. Достоевскому. Спектакль, идущий уже много лет, где меня встретили не очень ласково. Но Н. В. Подгорный поверил в меня, вслед за режиссёром М. Е. Велиховой. Я играла Наташу, а он, разумеется, князя. Каково же было моё удивление, когда этот, порой очень острый на язык, человек, этот державший всегда дистанцию аристократ принёс мне в гримёрную перед моей премьерой этот изящный, им самим разукрашенный подарок, на котором, кроме двух крупных золотистых букв «X.В.», было написано его рукой:

«Вике Лепко! Поздравляю с удачей!

7 мая 1976 г. Никита Подгорный.

Спектакль «Униженные и оскорблённые».

Краски выгорели, надпись еле различима, но для меня она каждый раз вспыхивает в день Пасхи.

А через год, по удивительному стечению обстоятельств, Никита Владимирович вошёл в спектакль «Свадьба Кречинского». О, да! Такой утончённый красавец, такой элегантный фат разом разбил сердце Лидочки! Перед премьерой его роли я, робко постучав в гримёрную, вручила ему пасхальное яичко, расписанное моей рукой. Это тоже был первый день Пасхи. Я смотрю на его фотографию в роли Кречинского, где Лидочка стоит рядом с ним, и каждый год на Пасху читаю написанные им мне не память слова:

«Ах, Лидия, Лидия, какое у Вас доброе сердце! Стою ли я его?!»

Никита Подгорный.

Я люблю перечитывать старые письма. Я люблю подолгу держать в руках некогда дорогие предметы. Я люблю вглядываться в лица давно ушедших дней.

Есть безвозвратные предметы. Теперь они навек мои: Записки, кольца и портреты, Открытки, локоны, платки. Но для меня они как бритва! Как красный плащ в глазах быка! Когда их вижу, лишь молитва Меня спасает от греха. Всё сжечь, чтоб никогда не видеть! Любимые глаза — порвать! Слова «люблю» — возненавидеть И все портреты растоптать! Послать обратно адресату, Как мусор выбросить во двор… Но страшно мне, а вдруг когда-то Я пожалею этот «сор». Шкатулку старую достану, Листая ворох прежних дней, Моложе и счастливей стану Благодаря любви твоей.

* * *

Я подкидыш! Они совсем забыли обо мне. Ведь если они приняли меня в свою семью, значит, они взяли на себя заботу о моей судьбе. Пускай я не окончила Щепкинское училище. Пускай никто из актёров Малого театра не был моим педагогом. Но я училась у лучших из них актёрскому мастерству. Я радовалась их успехам и горевала от их поражений. Да, я не могла принять многие их принципы существования на сцене

и особенно в жизни. Мне это претило. Моя совесть не позволяла мне… Стоп! Вот он, ответ на все мои вопросы. Так, значит, «претило»? «Не позволяла»? Вот через сколько лет откликнулся в моём сознании тот разговор с Владимиром Павловичем Бурмейстером, когда он так жёстко спросил меня: «Да кто вы такая, чтобы переделывать Малый театр?» И впрямь. Разве подкидыш, взятый в семью, станет там наводить свои порядки? А я? Что я сделала, чтобы стать «своей»? И разве каждый из нас не чувствует себя порой подкидышем даже в своей собственной стране? В стране, где постоянно говорят о благе народа, забывая о судьбе каждого отдельного человека. Хватит ныть! Обратись со всеми проблемами к себе. А главное, где это знаменитое лепковское чувство юмора? Твоё спасение и твой талисман.

Вот, пожалуйста, тебя не забыли! Они даже помнят, что ты уже двадцать пять лет работаешь в Малом театре. Значит, у нас с вами, господа, серебряная свадьба? Нет, нет, простите, я оговорилась. Конечно, никакие не господа, а только товарищи! Товарищи повесили на стене большую афишу с поздравлениями. Там расписываются все желающие. К моему удивлению, желающих много. Начальство, как всегда, избитыми фразами. Но зато артисты, и пошивочные цеха, и все рабочие сцены, и костюмеры, и гримёры, и гардероб, и даже буфет — с любовью. Милые мои, родные люди! Я верю в вашу искренность. Я смотрю на афишу, и мне «больно-приятно». Есть у меня такое выражение. Я беру ручку и сверху афиши вешаю маленький листок в виде сердца и пишу на нём:

Благодарю вас за любовь, Похожую на муки! Я столько лет к вам вновь и вновь Протягиваю руки. И за терпение моё Мне лишь одна награда — Я роли жду! А без неё Мне ничего не надо. Я не состарюсь никогда, Пусть голова седеет. Я буду вечно молода, Ведь юмор не стареет!

Я полагаю, что они любят меня больше всего за моё чувство юмора. А может быть, за искренность, а может быть, ещё за что-то совсем мне не ведомое. Но я верю, что многие любят. Помню, когда я уже ушла из Малого театра, каждый раз при встрече с некоторыми актёрами, и не только с актёрами, они буквально разрывали мне сердце словами: «Вика! Возвращайся! Без тебя так скучно. Тебя так не хватает!» Дорогие мои!

Но пока я здесь, они просят меня рассказать им анекдот или почитать М. Ю. Лермонтова и М. И. Цветаеву. Всё зависит от ситуации и от настроения, в котором мы сейчас находимся. Иногда я рискую и читаю свои стихи. Мы сидим в гримёрной — человек пять, не больше. Вернее, это они сидят, а я на минутку заглядываю. И чаще всех это Ю. Бурыгина просит меня что-то рассказать. Это счастливые мгновения в Театре, когда ты видишь, что кому-то нужен.

* * *

Сколько лет я сижу в этой гримёрке. Сколько лет я смотрю в это зеркало. Мы с ним близнецы. Мы понимаем друг друга без слов. Это оно показывает мне всевозможные картинки из моей жизни. Я знаю — зеркало никогда не обманет меня. Но оно так же, как я, любит игру. Я вижу в нём то весёлую итальянку Кеккину, то растерянную Лидочку. А это глупенькая дочка Барина встряхивает бантиками. Скромная, сдержанная Елена уступает место сверкающей Царь-Девице. Потерявшая веру в отца Лера уходит, чтобы смогла поправить причёску весёлая Циркачка. Вот на секунду взглянула на меня сияющими глазами Леонора и исчезла. Я пытаюсь удержать некоторых из них, которые мне так дороги. Я хочу поменяться местами с зеркалом, у него там так много чудесных ролей. А я здесь одна! Я одна, а мои роли одна за другой исчезают в Зазеркалье. Как мне спасти их? Ведь это не я вершу их судьбу. Умирают спектакли, умирают актёры. Вот ушёл из жизни Н. Подгорный и увёл следом за собой моих Елену, Лидочку и Наташу. Как больно от этих потерь. Им нет замены. Доктор! Моё зеркало опустело! Там уже давно никого нет. Нет, нет! Не заставляйте меня смотреть на эту измученную женщину, с тоской глядящую на меня. Я не знакома с ней. Я никогда к ней не привыкну. Доктор! Я потеряла своё лицо! Это проклятое зеркало отняло у меня моих любимых героинь, которые мне были дороже, чем я сама. Не заставляйте меня смотреть в пустоту этих глаз!

* * *

Эта пытка длится не дни, не месяцы, а годы. Так дальше жить нельзя! Надо, чтобы они вспомнили, что я живая!

Я зашла на минутку к своей приятельнице в пошивочный цех. Она чудесный художник, Лидия Николаевна Варламова. Сколько разных образов мы сумели создать вместе с ней на сцене Малого театра.

— Викуля, — говорит она мне, — я, к сожалению, должна идти. У нас сейчас закрытое партийное собрание.

— Слушай, — говорю я неожиданно для себя самой, — у тебя нет какой-нибудь косыночки или просто куска материи треугольником?