Вне игры

Лепко Виктория Владимировна

Отношения с Хейфецом у меня сложились хорошие, как мне тогда казалось. И естественно, как любая актриса, я мечтала иметь новые роли. Но к этому времени в Малом театре уже работала Наталья Вилькина. Их с Леонидом Ефимовичем связывали давние творческие и дружеские отношения. Н. Вилькина была очень интересной актрисой, с редкой индивидуальностью. Но её данные не всегда подходили к исполняемым ею ролям. Я, например, считала, да и сейчас так же думаю, что роль Леоноры в спектакле «Заговор Фиеско в Генуе» была не очень ей близка. Наташа была великолепна в ролях сильных, волевых женщин. А здесь нужна была скорее лирическая героиня, полная нежности и любви к Фиеско. Но Л. Е. Хейфец считал иначе. Я всегда жила в театре по принципу: «Никогда ничего у них не просите». Но

роль Леоноры была настолько моей, что я, не выдержав, подошла к Леониду Ефимовичу и сказала: «Пожалуйста, дайте мне эту роль, пусть во втором составе». Он усмехнулся и довольно едко произнёс: «А вы что, хотите во всех моих спектаклях играть?» Совершенно искренне я ответила: «Да!» Потом я узнала, что второй исполнительницей назначена опять не я. Не знаю и не могу понять, кто испортил отношение ко мне Л. Е. Хейфеца, почему и зачем. Но я стала ощущать постоянно его холодность, и он больше меня в своих спектаклях не занимал. Конечно, это был удар, и очень сильный, но причины его я так до сих пор и не знаю. Я поняла, что Леонору мне не играть никогда, и очень болезненно это переживала. Когда я увидела спектакль на просмотре, я ещё раз убедилась, что при всей её хорошей игре этот образ не вписывался в палитру Наташи Вилькиной.

«Какой же это счастливый сон?» — спросите вы и будете правы. Но это всё грубая реальность, а сон начался позже.

Прошло три года, у меня был один из счастливых периодов в театре. Виталий Соломин решил поставить «Живой труп» Л. Н. Толстого, где предложил мне играть роль Лизы. Мы начали репетиции студийно, ночами, в театре об этом ещё никто не знал. Я бежала на эти репетиции, как когда-то на ночные репетиции с А. В. Эфросом «Ромео и Джульетта». Виталий удивительно точно подобрал актёров, а главное, это была дружеская атмосфера. Мы все любили Соломина как актёра и как человека и полностью доверяли ему. А я с самой первой нашей встречи с ним испытывала к нему нежное чувство. Соломин всегда был мне интересен, и я внимательно следила за его судьбой, не только в театре, но и в жизни. Порой мне казалось, что окружающие просто не понимают, как он талантлив. И в жизни мне всегда хотелось, чтобы его любили достойные женщины. Он олицетворял для меня настоящего мужчину. Мне всегда казалось, что с ним женщина должна испытывать ощущение защищённости. И я была очень рада, когда увидела его чудесную жену Машу, такую нежную, женственную, почти ребёнка. Возможно, всё это звучит странно, но в Театре мужчины невольно приобретают женские черты. Они могут завидовать, ревновать, сплетничать, подсиживать своих коллег и т. д. Очевидно, это издержки профессии, и винить тут актёров нельзя. Я же, воспитанная в детстве такими редкими мужчинами, как отец и мой отчим, невольно пыталась найти в жизни и на сцене образ настоящего мужчины. И для меня Виталий Соломин олицетворял его.

Как радостно было мне играть его жену Лизу в «Живом трупе»! И хотя Федя Протасов являлся как бы антиподом Виталия, но он блистательно вжился в эту роль. Ведь каждый из нас носит в своей душе разные, иногда совсем противоположные, качества. Подчас они живут только в подсознании, но актёр вытаскивает из себя нить за нитью, чтобы сплести уникальный узор роли. Помню наши споры о том, кого на самом деле любит Лиза. Я никак не хотела поверить, что она влюблена в Каренина. Просто умом Лиза понимала, что с ним она выживет и вырастит ребёнка, а Федя погубит их всех. Она принимает эту жертву ради будущего. Но в сердце её навсегда только Федя. Так считала я. Это было мне так близко в моей жизни. Я сама прошла это страшное испытание.

Виталий долго колебался, но потом как-то сказал: «Знаешь, наверное, она любит двоих, только по-разному; мне кажется, ты права». Я победила! И с каким наслаждением я ждала последнего акта, сцены в суде, чтобы крикнуть со всей болью отчаяния: «Нет! Нет, только его я любила и люблю!»

Как-то мы закончили репетицию, и я собиралась пойти в Дом актёра, меня там ждал приехавший из Ленинграда Александр Белинский. Мы давно с ним не виделись и договорились о встрече.

Я зашла к своему любимому гримёру

Олечке Ремнёвой, можно сказать, к моей подружке, и попросила немного поправить мне причёску. «Знаешь что, — заговорщицки зашептала мне Оля, — у нас сегодня некому играть «Фиеско», Вилькина играет в филиале, Светлова в больнице, а Печерникова (это была уже третья исполнительница Леоноры!) позвонила и сказала, что плохо себя чувствует! Ты ведь так мечтала об этой роли, — продолжала Оля, — пойди в режиссёрское, скажи, что можешь сыграть».

У меня как будто колокол зазвенел в голове и в сердце. «Господи, неужели?! — подумала я и, не чувствуя под собой ног, пошла в режиссёрское управление. Там была паника.

Было уже шесть часов вечера. Спектакль начинался в семь, а они не знали, что делать. Главное, из начальства никого не было. М. И. Царёв, тогдашний директор театра, был занят в этом спектакле, но сегодня играл другой актёр, а Царёв уехал куда-то из Москвы. Леонида Ефимовича Хейфеца не было дома. В театре были начальник режиссёрского управления В. Я. Мартенс и заведующий труппой Пров Садовский.

— А ты роль знаешь? — спросил меня Садовский.

— Нет, — ответила я, — но я очень хочу играть!

Они переглянулись. Наверное, надо быть безумной, ведь пьеса была написана белым стихом, и там было три акта!

Минуту подумав, они решились.

— Дайте ей роль! Пусть учит!

Я взяла текст и, ещё ничего не понимая, что происходит, уселась прямо в коридоре его учить.

В это время пришёл Виталий Соломин. Было шесть часов пятнадцать минут, и артисты приходили на явку.

— Ты что тут делаешь? — спросил Виталий, удивлённо глядя на меня.

— Роль учу. У вас тут сегодня играть некому.

— С ума сошла!! Они все уже третий год играют и не могут слова запомнить! Нет! Это невозможно. Они всё равно не дадут тебе играть!

Из кабинета показался Пров Садовский, он был бледен.

— Что ты тут сидишь, иди учи роль в гримёрной.

— Пров! — спросила я. — Ну что там, никому не дозвонились?

— Дозвонились! — ответил он резко. — Хейфец твой сказал, чтобы отменяли спектакль и чтобы ты не играла! Я сейчас позвонил Печерниковой, потребовал приехать.

— Так мне что? Уходить?

Он минуту стоял в нерешительности.

— Нет, пока подожди.

В шесть часов тридцать минут приехала Ира Печерникова. Я увидела её в коридоре и поняла, что она играть не сможет. Но начальство вызвало скорую помощь, и врачи колдовали над ней. Минут пятнадцать подождав, я пошла домой.

Пров Садовский поймал меня у лифта. Теперь его лицо горело от напряжения, он схватил меня за руку и, отведя в гримёрную, коротко бросил сидевшим там в ожидании костюмерам:

— Одевайте её и гримируйте!

На часах было без четверти семь! Быстро мне стали примерять костюмы и пытаться сделать какую-то причёску. Параллельно суфлёр Светлана Бернар учила со мной текст. Я уже была как во сне.

— Не учи сразу всё, — говорила Светлана, — там между сценами есть время. Учи пока только первую, а потом другую.

Гримироваться было некогда, меня как-то запудрили и повели на сцену. За мной бежала верная подружка Олечка Ремнёва. На сцене уже все ждали в полной тишине. Мне быстро показали мизансцену в первом действии, и спектакль начался.

Занавес подняли с опозданием на пятнадцать минут, был полный аншлаг, зрителей предупредили о технической задержке.

Я вышла на сцену Малого театра в роли Леоноры! Мечта, похожая на сон, сбылась! Что это было — какое-то стечение обстоятельств? Какое-то особое расположение звёзд? Но я запомнила текст! Я каким-то чудом первый раз в жизни увидела текст Шиллера и сумела тут же запомнить его.

После первой сцены я вышла за кулисы. В темноте меня уже ждала Оля с текстом в руках. Прижавшись друг к другу, в свете маленького синего фонаря, мы учили слова. Она шептала мне реплики, и я запоминала их. Казалось, что я овладела каким-то неведомым источником памяти. Но главное было на сцене. Я любила Фиеско, я пыталась его спасти от этой странной всепоглощающей жажды власти. Я умирала, чтобы остановить его от гибели.