Вначале их было двое...
Шрифт:
— Прямо как в сказке, — сказала Шейндл, чтобы скрыть свое смущение, и отвернулась. Потом, после недолгого раздумья, она отрицательно качнула головой: — Нет, никуда я отсюда не уеду — не могу: здесь каждый кустик, каждое деревцо, каждая лоза мною посажены, и когда я вижу, как они наливаются соками и растут, мне кажется, что и я с каждым часом набираюсь сил вместе с моими питомцами. А когда виноград созреет, когда люди наготовят вина и будут пить его в дни праздников или на свадьбах, я буду знать, что и я вложила свою долю труда, чтобы люди узнали радость. Л
Коцин ни разу до сих пор не видел Шейндл в таком приподнятом настроении, и ему захотелось сказать ей что-либо возвышенное, чтобы не ударить лицом в грязь, да, как назло, ничего такого не приходило на ум. А между тем начали подходить женщины, прикрывавшие на зиму виноградные лозы на соседних участках, и Коцин заторопился, чтобы до их прихода добиться от Шейндл согласия.
— Ну, так что ты мне скажешь? — нетерпеливо спросил он.
— О чем? Я ведь тебе дала понять, что не могу.
— А ты подумай. Может быть, мы с тобой проедемся куда-нибудь, — предложил Коцин, не теряя надежды уломать несговорчивую женщину.
— Куда ехать-то? Да и нельзя — сейчас лозы прикрыть надо, дело не терпит.
— Без тебя прикроют. А куда поехать? Мало ли куда, найдем место, — настаивал Коцин.
— Разве что в район — у меня там дело есть, и я бы поехала, пожалуй, да раньше надо взять разрешение.
— Ну, хорошо, хорошо, — отозвался Коцин.
Они перебросились еще несколькими словами и разошлись.
— Хорошо… хорошо… — повторила несколько раз озадаченная Шейндл, глядя вслед Коцину.
Слух о том, что Шейндл ездила с Коциным в район, дошел и до Шалита. Возможно, что он не придал бы этому значения: мало ли что — Шейндл как будто собиралась к врачу, и Коцин мог случайно прихватить ее по дороге. Но то, что Коцин дважды приезжал к ней на виноградник, внушало Шалиту серьезные опасения.
«А что, если он и впрямь переманит Шейндл к себе? — беспокоился он. — Да нет, не может быть — никуда она отсюда не уедет».
И все же ревнивое чувство не давало ему покоя: как-никак она стала ему, Шалиту, женой, он связал с ней свою жизнь. Они же не поссорились, он ее ничем не обидел — больше того, Шалит был уверен, что не сегодня-завтра Шейндл к нему вернется. И вдруг… Кто бы мог ожидать? Надо поговорить с Шейндл напрямик и не откладывая в долгий ящик.
Шалит пошел на виноградник с твердым намерением все выяснить, но. как назло, ему все не удавалось остаться с Шейндл наедине: женщины будто сговорились не оставлять их одних пи на минуту.
Шалит уже совсем было собрался уходить, но тут увидел, что к винограднику подъезжает «газик» Коцина. Аншл вышел из машины и зашагал ему навстречу. Издали он не узнал Шалита и, очутившись с ним лицом к лицу, немного растерялся.
— Ты что-то стал у нас частым гостем, — со скрытой злобой глядя в упор на Коцина, не без ехидства сказал Шалит.
— Да видишь ли, в чем дело: задумали и мы у себя в колхозе насадить виноградник — вот и езжу к вам, хочу присмотреться,
— Ой, Аншл, мне что-то кажется, что ты не о винограднике думаешь, а о виноградарке, — не вытерпев, оборвал его Шалит.
— Виноградарка ваша — молодец: гляди, как делами заворачивает! — начал Коцин расхваливать Шейндл, подливая масла в огонь назревавшей ссоры. — Какой виноградник отгрохала — не виноградник, а целое состояние!
— А тебе завидно? Глаза тебе, что ли, мозолит наш виноградник? — повысил голос Шалит.
— Не понимаю, Нохим, почему ты злишься? Не иначе, как встал сегодня с левой ноги, — опасливо посмотрел на Шалита Коцин.
— А, зубы мне заговорить хочешь! — еще больше распалился тот. — Знакомые штучки!
Ни разу Коцин не видел Шалита таким злым и возбужденным. Учтивость и немного приторную улыбку будто ветром сдуло с лица Аншла, оно стало холодным и жестким, взгляд — настороженным.
— Нохим, что ты, Нохим? — заговорил он как только мог спокойно, но на всякий случай отодвинулся от Шалита, словно опасаясь, что тот на него набросится. «Да разве было в наших разговорах с Шейндл что-либо такое, что она не могла бы сказать Шалиту? — мысленно успокаивал он себя. — Ведь между нами ничего, собственно, не произошло».
И действительно, сколько ни пытался Коцин войти в доверие к Шейндл, она и слушать его не хотела. Напрасно он старался внуйшть ей, что с женой сошелся в свое время совершенно случайно, что она ему давно опротивела, что Шейндл станет ему настоящей женой, что он будет ее лелеять и холить, каждую пылинку с нее сдувать. Шейндл слушала его вполуха, все время думая о своем, и этим сильно-таки выводила Аншла из себя. Да и в район она ездила только по своим делам, и Коцину, хоть он и не терял надежды сломить ее упорство, стало ясно, что с Шалитом она связана прочными узами.
— Не понимаю, Нохим, что ты так кипятишься, — зная, что он ничем, в конце концов, не провинился перед Шалитом, заговорил Коцин обиженным тоном. — Видно, кто-то оговорил меня… Хотят, как видно, нас поссорить… А я, право же, ни в чем не чувствую себя виноватым перед тобой…
Тут он вдруг замолчал, оборвал разговор чуть ли не на полуслове: рядом с ними очутилась Шейндл — то ли она слышала их разговор и хотела вмешаться, то ли подошла к ним случайно, — но ее появление остановило начинавшуюся ссору, и все трое заговорили о винограднике.
Жители, хотя и реже, чем в первые месяцы, всё еще целыми семьями возвращались в поселок из эвакуации. Были среди приезжих и люди из других краев, и люди разных национальностей. Их забросили сюда бури военных лет.
Шалит, Журбенко и все старожилы поселка встречали приезжающих с идущим от щедрого сердца гостеприимством. Правление колхоза отдало новоселам пустовавшие дома загубленных фашистами семей, помогло отремонтировать эти дома — выделило на первое время продовольствие. И как только новоселы освоились немного, их распределили по разным бригадам.