Вместо разлуки
Шрифт:
Мы опять оборвём разговор -
И молчим, не скрывая испуга.
Так два зеркала смотрят в упор,
Пустотой накрывая друг друга.
Нет, не идут слова-поводыри,
А, как интриги, медленно плетутся;
Не светятся – сочатся изнутри
И озаряют голову безумца.
Сегодня не заснуть наверняка.
О, как вблизи ужасны эти лица!
Безжалостно прозрачная рука
Зачёркивает плотные страницы.
К
Ему давно уже не любы люди,
Он знает всё, что дальше с ними будет,
И в эту дверь он всё-таки проник.
Умчать в Италию – пугливо, налегке,
Коль Петербург – ужо! – отпустит скоро.
И свет воды дрожит на потолке,
Как тень бесшумная другого Ревизора.
Предположи, что свет – не только свет,
Где наше слово силится быть словом,
Где разумом разбуженный предмет
Безумием подмигивает новым.
Должно быть, Тот, кто всё надиктовал
Про клейкие зелёные листочки,
Не заполняет паузой провал,
Соединив мерцающие точки.
И Он не хлеб насущный дал нам днесь, -
Мы лишь обломки мысли исполинской.
Поля чужие вспахиваем здесь.
Дымится тень оливы сарацинской…
Не власть над миром – власть над человеком.
Где Бог не выдаст – там свинья не съест.
Бесстрастен взгляд под смугловатым веком,
Всё учтено – замечен каждый жест.
На юг Италии не попадёшь до срока.
Здесь что-то чудится, кого-то смутно ждёшь…
Угроза дует сильно, как сирокко,
Спокойствие несбыточно, как дождь.
Встают обломки с мраморных коленей;
Здесь Рим и Греция, которых больше нет…
Свой дом – из поколенья в поколенья -
Здесь красят все в один и тот же цвет.
Законы крови – тёмные законы.
Им подчинишься прежде, чем поймёшь.
Зальёт закат задумчивые склоны -
И вновь тебя охватывает дрожь.
Большая рыба пожирает мелких.
И остаётся сумрачный вопрос:
Зачем назад раскручивают стрелки
И проверяют память на износ?
Ставят на стол, отогнав мошкару,
Сыр и вино… Не шумят на ветру
Кроны деревьев; полуденный жар
Там наверху превращается в шар.
Кудри на солнце светлы и легки.
Скоро вернутся домой рыбаки.
Женщина держит кувшин на весу,
Видит на дне золотую осу.
Долго немейское пьётся вино…
Славное в землю ложится зерно.
Боги бессмертны,
Неотразимо Афины копьё.
Александру Тимофеев скошу
Поэт, зачарованный словом своим,
С великим усердием думал над ним.
И тени, которым положено спать,
Всю ночь позволяли себе оживать.
По комнате медленно ходит поэт,
И в ней загорается мысленный свет.
Он прожил немало, он даже привык,
Что в зеркале чаще не он, а двойник.
Он видит в стене указующий гвоздь
И капель на стёклах растущую гроздь;
И в детстве когда-то разбитый кувшин
Стоит на столе, как союз, нерушим…
И, время сдвигая, летали слова.
И майским парадом гудела Москва.
И снова он встретился с женщиной той,
Сгустился за окнами Азии зной.
Но тайное знание сводит сума…
И эта неправда – как правда сама.
Елене Исаевой
Весёлый полдень, солнечный укол,
Две лодки возле берега качались -
Когда стаканы ставились на стол
И лёгкою печалью наполнялись.
Здесь все друзья – и будет пир горой.
Кого зовём, кому сейчас кричим мы?
Уходит прочь лирический герой
И гибнет далеко не без причины.
Пусть не болит об этом голова…
Для всех, кого сегодня повидали,
Мы подберём несрочные слова
Из царскосельской и прекрасной дали.
Все прощены. Пускай не там, но здесь.
Чего бы жизнь ещё не причинила,
Мы видим свет, а он, конечно, есть,
Когда к утру сгущаются чернила.
Мы не храним – и всё-таки храним
Всезнающего бреда достоверность,
Не понимая, что стоит за ним -
Упрямство или
непустая верность.
Когда накрывает волной тополиного пуха
И в сторону света открыт судоходный июнь, -
Есть в общей гармонии невыносимый для слуха
Горячий избыток – и ярче бликует латунь.
И всё же не бойся, пусти свою радость на волю.
Она при тебе, даже если покатится вниз.
Бумажный кораблик недолго стоит на приколе:
Немного качнуло – и строчки уже понеслись…
Фонарь кормовой на ветру раздувается (где ты?),
Корабль-неумеха, бесстрашный бумажный пловец,
Он тягой попутной на край отправляется света
И думает: это начало. А это – лишь света конец.
В закатный час, когда тепло и свет утратив,
Кровавый диск стоит над миром, будто спятив,
И, словно великанова слюна,