Шрифт:
========== Из остатков прошлого… ==========
«Запись от 25 сентября 2015 года»
Я никогда не влюблялась. Не было ни одной компрометирующей меня истории из разряда «как я не одна ходила на горшок», также как и чего-то вроде «первый робкий поцелуй с мальчиком» и «подаренная мной валентинка». Меня это просто никогда не интересовало. Однако чем старше я становилась, тем большее количество сладких парочек стало меня окружать. Не поймите неправильно, но они раздражали. Возможно, это объясняется тем, что я слишком часто наблюдала за сладким сюсюканьем своих родителей.
Самое
Такой чай не лечит от простуды. Он пробуждает чувство тошноты, осадком располагаясь внутри тела. Таковым было это первое чувство. Не лёгким, не весёлым и совершенно не прекрасным.
Иногда с помощью анализа эмоции удавалось убить. Но при попытке расковырять это чувство, препарировать его, точно жабу на лабораторной работе, ничего не получалось. Оно ускользало, забивалось ещё дальше, глубже, в самое сердце. Словно гангрена какая-то, вирус, распространяющийся по всему организму.
Я начала тайно влюбляться. И это было настолько чудовищно, что лучше бы и вовсе его не видеть. Пока не остынет. Но я не знала, сколько продержусь.
***
Все люди одиноки. Осознавая истинные размеры одиночества, они пугаются и бросаются в новую крайность, создают семьи, группы, классы. Начинают копировать друг друга, чтобы не выделяться. Сильные властвуют, слабые подчиняются. Те, кто не успел определиться с собственным положением в обществе, теряются и становятся «серой массой», на которую остальным наплевать.
Она всегда старалась потакать другим. Надевала юбки — такие же, как у самой красивой девочки в классе, покупала заколки с яркими блёстками, бросающиеся в глаза. Красила ресницы в надежде, что её заметят и примут в свой круг.
Бесполезно.
И тогда она думала, что лучше быть искусной лицемеркой. Так было бы проще жить. Но все как-то сразу поняли, что их интересы — не её интересы, и прониклись презрением к ней, а она к ним.
Казалось бы, пока ей хотелось изо всех сил стараться быть как все, какая-то частичка её самой временно потерялась в захолустьях неуверенной души.
Так продолжалось до тех пор, пока она впервые не почувствовала всю вязкость и грязь омута, создавшегося впоследствии такого её поведения. Это случилось в девятом классе на последнем уроке английского языка.
Преподаватель вызвал её к доске и заставил рассказать правило, которое никогда бы не спросил, не будь она так самоуверенна, что решилась болтать на уроке.
Ответа, конечно же, не последовало. И тогда, когда она впервые ощутила горький вкус позора, ей захотелось исчезнуть или же содрать с себя своё виновато улыбающееся лицо и растоптать его. Нет, она не была из тех, кто, получив жизненный пинок, бежит резать себе вены или, вцепившись в ручку двери туалета, упивается солью слёз от жалости к самой себе. Но абсолютно точно была из тех, кто, натянув маску смиренности и раскаяния, наглухо закрывался глубоко внутри, чтобы тихо наедине с собой перебирать все свои недостатки.
Наверное,
Все эти люди, окружающие друг друга, толкующие о вечной любви, называющиеся лучшими друзьями, целующие и клянущиеся в светлых чувствах… Она наблюдала за ними. На её обычно безразличном лице мелькали саркастические тени улыбки, а в сердце зарождалась… неприязнь? Нет, это была ненависть. Возможно, потому, что она не была одной из них независимо от того, как сильно этого хотела. Но девушка точно не завидовала этим грязным кретинам, разбившимся по стайкам, оставив её в одиночестве, разъедающем изнутри. Потому что она и правда была самой одинокой среди них.
«Запись от 24 мая 2013 года»
Он сидит в другом конце автобуса.
Солнце вымазывает его футболку своими ярко-пурпурными отблесками, и он наверняка щурит глаза. Скоро стемнеет.
Он безумно недоступный и далёкий, будто между нами не четыре метра узкого прохода да три десятка жёстких сидений, а целый Тихий океан. Но это только для нас. Она-то знает, насколько у него сейчас напряжена шея и как нестерпимо хочется обернуться и проверить, здесь ли она ещё или сошла остановки три назад.
Девушка позади, в среднем ряду.
Мне вот нравится сидеть на галёрке. Здесь люди меньше глазеют. А я могу видеть всех и всё. Даже ощущать их чувства друг к другу.
Моя рука сама поднимается и тянется вперёд, будто так она сможет коснуться ёжика его жёстких чёрных волос или матовой шеи. Останавливаю себя с трудом. Он красив именно той удивительной красотой людей, в чьих жилах течёт настоящая кровь этой земли, а не помесей. Высокий, широкоплечий, другой. И внешне совсем не подходит мне: мелкой, широкоглазой и фарфоровой.
Я уже люблю до дрожи в коленках, до прокушенных губ и дикого ненормального смущения, румянца во все щёки. Он тоже. Но у него свои критерии, и речь идёт не обо мне. В сущности, у нас нет проблем.
***
За огромным — во всю стену — окном шумел чёрно-зелёный лес и снова шёл этот серый дождь.
Мама тогда болтала о чём-то совершенно неважном, то ли о погоде и совсем разленившихся метеорологах, то ли о повышениях цен на бензин. И совершенно ничегошеньки не замечала, не понимала, не хотела видеть. Ей не бросались в глаза ни мечущийся взгляд, ни мрачность, ни то, что её дочь постоянно вытирает потные ладони о джинсы. Она вообще знала ровно столько, сколько хотела знать.
На прошлых выходных родители поставили её перед фактом, что они снова переезжают, что хотели, что мечтали так долго об этом чёртовом повышении. Просто так, за завтраком, будто погоду обсуждали, они перевернули всё вверх ногами. Счастливые, вдохновлённые, ожидающие смены места, они жаждали её одобрения, почти разрешения, и это так отчётливо было написано у них на лицах, что язык не поворачивался сказать что-то другое. Возвращение на родину.
Она до сих пор помнила тот горьковатый привкус гранатового сока и лжи во благо.