Влюбить Уинтер
Шрифт:
Я знала как будет, когда мне пообещали, что однажды я выйду замуж за Дина Блэкмура и у нас родятся дети. Но всё было совсем не так. Эта жизнь состояла бы из нянек и слуг, которые заботились бы о моих детях и доме. Это были бы пышные вечеринки и официальные ужины, на которых я должна была бы блистать. Но меня готовили к такому образу жизни, меня холили и лелеяли, чтобы я выглядела наилучшим образом, но при этом не выполняла никакой настоящей работы.
Жизнь, которую я вела бы с Габриэлем, была бы совсем другой. Это означало бы, что я буду растить ребёнка с Гейбом, работать ради того, чего мы
Мне никогда не приходилось беспокоиться о деньгах и о том, откуда они берутся. Мне никогда не приходилось выбирать, что важнее: оплачивать счета или потакать своим прихотям. Я, конечно, никогда не испытывала голода, кроме того, который возникает при дисциплинированном режиме здорового питания и интенсивных тренировках, помогающих поддерживать тело в форме.
Что будет, если Габриэль не сможет найти честную работу? Мы можем оказаться на улице, а если мы уедем из Блэкмура, то у нас не будет ни Марка, ни «Сынов дьявола», на которых можно было бы положиться. Так ли это? У меня такое чувство, что, если Габриэль не откроет «новую главу», его значимость снизится. Интересно, не выгонят ли его из клуба за то, что он пытается уйти, за то, что хочет начать собственное дело. И почему он так уверен, что Марк в любом случае не захочет меня отдать?
Может, это и к лучшему. Может, мне было бы лучше умереть быстрой и безболезненной смертью, чем месяцами мучиться, сводя концы с концами, а потом умереть от голода или смотреть, как мой ребёнок голодает. Не то чтобы я хотела оставить ребёнка. Или хотела?
Вопрос за вопросом крутятся у меня в голове, пока я борюсь с желанием закричать. Я уверена, что это привлечёт внимание Габриэля, а я не хочу, чтобы он видел меня такой. Я в полном раздрае. Я полностью потеряла контроль над своими чувствами и не могу остановить поток слёз теперь, когда плотину прорвало.
Хватая ртом воздух, я отчаянно пытаюсь взять себя в руки, но не могу. Я могу представить себе только выражение лица Габриэля, когда я его подведу. Я ему буду не нужна, когда перестану быть полезной. Я даже не знаю, как приготовить нормальную еду. До Дня благодарения я ни разу в жизни ничего не готовила.
И теперь он думает, что мы можем создать семью. Только мы вдвоём.
Занавеска для душа отдёргивается, заставляя меня вскрикнуть, и я смотрю сквозь пряди волос на растерянное лицо Габриэля. От его замешательства я плачу ещё сильнее.
— Что случилось? — Спрашивает он, наклоняясь, чтобы обхватить моё лицо руками. Он, кажется, даже не замечает, как на него льётся вода, пока его ярко-голубые глаза пристально смотрят в мои, а лоб тревожно морщится.
Я качаю головой, не в силах вымолвить ни слова из-за слёз. Как я могу это объяснить? Я люблю Габриэля. Да. Возможно, я люблю его больше, чем кого-либо в своей жизни. Но я не готова к этому. Я не готова к ребёнку. Я не готова начать с ним жизнь. Я едва начинаю понимать, кто я такая. Откуда, чёрт возьми, мне знать, чего я хочу,
— Ш-ш-ш, — успокаивает Габриэль, заключая меня в свои сильные объятия и убирая волосы с моего лица.
Только когда он заключает меня в свои объятия, окутывая и изолируя от большого и пугающего мира вокруг, я наконец могу вдохнуть достаточно воздуха, чтобы хоть немного успокоиться. Я не знаю, почему его сила может меня успокоить, ведь отчасти меня подавляет его способность лишать меня свободы воли. Но я приму всё, что смогу получить, лишь бы моё сердце перестало болезненно давить на рёбра, заставляя меня чувствовать, будто я вот-вот задохнусь.
21
ГАБРИЭЛЬ
Ужас сжимает моё сердце при виде Уинтер, свернувшейся калачиком на полу душевой. Она выглядит такой маленькой и беспомощной, слегка покачивается в попытке успокоиться. Моё сердце разрывается от вида её страданий, и я не знаю, что сделать, чтобы помочь ей.
Когда я беру её на руки, я чувствую, как она дрожит, несмотря на тепло в душевой. Наконец я больше не могу это терпеть. Сняв с себя полотенце, я захожу в душ вместе с ней и сажусь так, чтобы можно было притянуть её к себе.
— Я сделал тебе больно? — Мягко спрашиваю я, поглаживая её по волосам, пока она продолжает рыдать у меня на груди. — Это было слишком?
— Н-нет, — заикаясь, отвечает она, хватая ртом воздух.
Озадаченный её внезапным всплеском эмоций после того, как всё казалось таким прекрасным, когда она выходила из комнаты, я пытаюсь понять, что могло произойти. Если она не испытывает физической боли, то что же я сделал? Я не могу придумать ни одной причины. Мне кажется, что у нас всё было хорошо. Она даже улыбнулась мне, выходя из комнаты, и я старался относиться к ней с нежностью, которой не проявлял с самого начала наших отношений.
— Пожалуйста, Уинтер, — умоляю я. — Скажи мне, что не так. Как я могу это исправить?
Она продолжает дрожать, прижимаясь ко мне, её тело сотрясается от силы её горя. Я нежно целую её в макушку, ожидая ответа и желая, чтобы её слёзы утихли. Я не могу вынести вида Уинтер, такой сломленной и плачущей. Я бы всё отдал, чтобы узнать, как успокоить её в этот момент, но у меня не хватает идей.
— Я не могу этого сделать! — Уинтер запинается, а затем разражается очередным потоком рыданий.
— Что сделать? — Спрашиваю я, и у меня сжимается сердце от её решительного тона.
— Я не могу родить этого ребёнка, — всхлипывает она. — Я не могу остаться с тобой и не могу уехать с тобой. Я не знаю, что мне делать. А что, если мы не справимся сами? Хватит ли нам денег? — Она отчаянно всхлипывает, прежде чем снова взять себя в руки. — Теперь, когда я беременна, мне не нужно будет искать работу? Чтобы оплатить все дополнительные расходы? Но кто захочет нанять меня? — Уинтер задаёт один вопрос за другим, одновременно высвобождая все свои страхи. И внезапно я всё понимаю...