Властитель груш
Шрифт:
– Я надеюсь, ты намерен нашего уговора держаться?
– А ты меня сюда клятвы давать позвал, что ли? – Уцелевший глаз Курта опасно сощурился, но Готфрид покачал головой. – Конечно. Уговор есть уговор. Заплачу я уроду жадному. Но, Гёц, Единым клянусь – он нас несправедливо обдирает!
Палец самогонщика поднялся к потолку и принялся выписывать в воздухе угрожающие кренделя.
– Люди недовольны, Гёц. Старик совсем краёв не видит. Я с каждого талера уже больше половины отдаю! Давно пора поискать барона получше. С Тиллером всё было уже на мази…
– Курт, Курт, – Шульц поднял руку. – Я
– Ну, валяй, ссы мне в уши, гауптманн, – проворчал Мюнцер нехотя, возвращаясь к пиву.
Гёц вздохнул, прикидывая, как бы проговорить всё необходимое, пока кружка не опустела.
– Ты и Тиллер в Каралге люди новые и явно не сечёте, как тут всё работает. У нас тут не дворянская вольница. Хочу тому присягаю, хочу другому – эту хрень для рыцарей оставь. Здесь всё давно схвачено наверху. Даголо варит бренди, поит мужиков, торгует шлюхами, организует игры и ставки – в другие дела не суётся, но и другие к нему в Сад не лезут. Пока была война, Тиллер был Каралгу полезен, потому Лига его и приняла. Но за шашни с тобой он в любой момент может вылететь жопой вперёд. Скоро ему об этом напомнят, и он уговором с тобой подотрётся. А потом придёт Карл с Эрной и Бертом. И запихнут они тебя в одну из твоих новеньких бочек вниз головой. Улавливаешь мысль?
– Стелешь-то ты гладко, – буркнул Курт, шумно отодвигая от себя кружку.
Готфрид, не отрывая взгляда от расплывшейся рожи, протянул руку к дверце, распахнул её и пару раз с силой хлопнул ладонью по столешнице. Через миг ему просунули вторую порцию, которую он тут же водрузил на стол перед ухмыльнувшимся самогонщиком.
– Удобно как устроился, – подняв кружку, он добавил: – Это я про Старика. Ты-то у него в любимчиках ходишь, да, Гёц?
– Одной рукой он даёт мне скачки, а другой повышает сборы со всех игр, – сухо отрезал Шульц, затем раскрыл учётную книгу на середине и подвинул её на середину стола. – Вот, полюбуйся, если не веришь.
Мюнцер смотреть не стал. Только отпил и вздохнул.
– Ах, ну надо же – не меня одного имеют! Ну, и кто же нам, сирым и убогим, поможет? Пойдём к этой твоей Лиге на поклон? Или, может, с утра попрёмся в собор вместе со старухами, у Единого защиты просить?
– А никто нам не поможет. Проблема наша – нам и разгребать. Пока Старик у руля, всё будет так, как он решил.
Великан молчал, задумчиво болтая пиво в кружке. Думал. Осторожничал. Наконец, прищурив глаз, медленно произнёс:
– Малыш Карл устал ждать?
– Карл? – Готфрид демонстративно фыркнул. – После утреннего ты думаешь, что он справедливость восстановит?
– Я думаю, – с хитрым заговорщическим видом Курт придвинулся к столу и многозначительно понизил тон, – когда папка врежет дуба, молокососу придётся к нам прислушиваться, если он не хочет со Стефаном и другими быками носиться по всему Саду и каждую дыру лично затыкать.
– Ну, что же, Курт, план прекрасный, – похвалил Готфрид, качая головой, – Был бы, будь Карл алчным соплежуем. Придётся нам обойтись без него.
– Нам, значит?
– Это ведь не я глотку надрываю и болтаю всем, как несправедливо меня обдирают. Я предлагаю разобраться самим.
Отставив пиво в сторонку, Курт задумался, глядя поверх головы хозяина и барабаня пальцами по столу. Обдумывает, собака, не будет ли выгоднее откланяться и побежать к Даголо на поклон с доносом.
Если утренние затрещины не оказались чересчур сильными – а Гёц всё же умел соизмерять удары, – должен бы смекнуть, что он чуть ли не последний, кому Старик поверит.
– Бесплатно мы за тебя шею подставлять не будем, – медленно прогудел он наконец.
– Я плачу аккуратнее, чем любой герцог.
– Моя цена – моя винокурня. Вся. Больше никаких поборов, и я сам выбираю, кому сколько продаю, ага?
– Справедливо, – кивнув, делец поднялся из-за стола, сплюнул в ладонь и протянул её самогонщику. – Я тебе шепну, когда пора будет действовать.
Неторопливо, чтобы не тревожить ноющие рёбра, Курт встал на ноги, нависнув над столом и Готфридом, и пожал руку, свалившую его с ног двенадцать часов назад. Глядя в серьёзное лицо заговорщика, он добавил с кривой усмешкой:
– Не сверли меня так глазами, гауптманн. Знаю я, проболтаюсь – спалишь меня нахер вместе с винокурней. Я и не думал трепаться. Да и кто поверит старому вздорному горлопану? Служба за колотушки, скажи тоже!
На пороге
Когда в дверях трактира появился великан с расквашенным лицом, Ренато Штифт был уверен: сейчас начнётся свалка. Впрочем, дельцы из северных городов не переставали его удивлять. Сегодня утром он видел, как непочтительному должнику сломали три ребра, в обед услышал о поединке на главной винокурне Сада – а под вечер те же драчуны собираются за пивом.
Спутники здоровяка, рослые мужики в пёстрых ландскнехтских куртках с широкими рукавами и разрезами, тихо потягивали пиво за баром, пока командир не прогрохотал у них за спинами сальную остроту. Широкомордый трактирщик фальшиво хохотнул вместе с ними. Ландскнехты посмотрели с подозрением, опустошили кружки и ушли. Три лавочника за ближайшим столом вздохнули с облегчением и потребовали добавки. Вряд ли здесь кто-то не заметил эту яркую братию, но все чересчур заняты, чтобы смотреть.
Лишь один щуплый человек с ежиной мордочкой не спускал глаз. Притаившись на краю шумной компании ткачей, он никак не меньше получаса дул одну и ту же кружку пива. Потому как подозрительно зыркал в сторону эркера чаще, чем прихлёбывал.
Ренато мог его понять. Грушевый бренди – вот настоящая гордость Каралга, а местное пиво – просто горькая пенная моча. Но оба соглядатая нуждались в ясной голове, так что бренди хлестало только их прикрытие.
Штифт, скажем, прикрывался троицей оборванных ветеранов. Изредка он вставлял пару слов в стариковскую перебранку, жевал краюшку серого хлеба, прикладывался изредка к кружке. Наблюдал. За пёстрыми ландскнехтами-самогонщиками, за серыми Трефами, за «коллегой» в таком же, как у него, блёклом стареньком дублете и высоких башмаках, забрызганных дорожной грязью. Долговязый ткач справа от «ежа» вдруг громко захохотал и приятельски хлопнул его по спине.