Властелины дорог
Шрифт:
Думал ли Шура десять лет назад, что станет таким? Он начал вспоминать худощавого четырнадцатилетнего мальчишку, мечтавшего о пасеке, где трудолюбивые родственники ос будут наполнять медом соты в просторных ульях…
"Тому длинному, со щербатым зубом, я выбью все целые зубы. А пухлощекого Ралу, сына соседа Кея, повалю в пыль и стану пинать ногой по брюху. Пусть при всех просит пощады. Всех, всех раскидаю и накажу. Гады…"
– Человек не может быть полностью плохим. И злого основания в человеке всегда меньше. Даже в самом закоренелом негодяе больше благого, - прервал
– Просто злые поступки всегда на виду, они лучше запоминаются. Если сделать десяток больших добрых дел, а потом совершить одно маленькое зло, то все добрые деяния сразу же будут перечеркнуты и забыты. Имя человека теперь будет привязано к лиху.
Шура вполуха слушал Дариана, продолжая в мыслях смаковать расправу над обидчиками. Он привык уже к издевкам сверстников и насмешкам босоногой малышни. Но его сегодняшнее унижение видела Марта. Она глупо улыбалась, теребя кончик черной косы, когда долговязый Петти по прозванию "Гвоздь" отвесил Шуре затрещину. При этом щербатый рот заводилы местных подростков кривился в безнаказанной ухмылке. А его прихвостни выводили: "Лопух! Лопух!". От этого хотелось зарыться поглубже в землю, где живут одни кроты. Эти слепыши не смогут видеть его позор, как видела Марта.
Обидное прозвище за оттопыренные уши спрятало под собой имя и даже шепелявые малыши, показывая на него пальцами, смеялись и лепетали: "Лопуг, лопуг". А всего-то стоило разбить пару носов, чтобы насмешки прекратились. Но можно было получить по носу собственному.
– Вот пчелы - они все равны. Кроме цариц, конечно. Но удел матки - рожать новых членов семьи. А остальные дружно работают для блага всего роя. И мы тоже можем вкусить этих благ, - соломенные усы Дариана поднимались вверх, добродушная улыбка становилась еще шире. Пасечник большой деревянной ложкой зачерпывал ароматный золотистый мед.
– Попробуй, - протягивал он ложку Шуре.
Продолжая в мыслях ловко раскидывать наглых забияк, попутно отвешивая им звонкие тумаки, Шура машинально протягивал руку и брал ложку с медом. Золотистое лакомство немного подслащало горечь обиды, отвлекая от мысленных баталий. Но ненадолго. И яркие картинки, на которых противники стонали на земле, а Марта хлопала в ладоши, приветствуя доблесть Шуры, словно сами собой проявлялись в его голове. Будто неведомый красочник рисовал у него в мыслях.
Жаль, что эти картинки никогда не проступят наяву. Он хорошо умел драться, но все это умение проявлялось лишь в подростковых фантазиях. Когда же он сталкивался с другими мальчишками, то готов был бежать подальше или покорно сносил все издевки. И ничего не мог с собой поделать. А потом наказывал всех. Вечером, когда долго не мог заснуть от обиды. Тогда его притеснители картинно ползали на коленях в пыли и просили пощады. И Марта смотрела на него глазами, полными восхищения.
За свои неполных четырнадцать лет Шура уже хорошо выучил себя. Он знал, что никуда не денется от обидных подзатыльников. Стоит лишь Петти-гвоздю сделать грозное лицо, поманить пальцем, сложив другую руку в кулак, - и снова начнут подкашиваться ноги, все планы мести улетучатся, словно дым от подсолнечных дров, сгорающих в печке. Сколько раз он зарекался не трусить. И все тщетно. Даже при наименьшей угрозе сердце начинало колотиться, словно у пойманного кролика, липкий страх растекался внутри,
В последнее время его даже перестали лупцевать. Неинтересно бить того, кто не противится. Так, дразнят, травят, иногда пнут или испачкают навозом потехи ради.
– Миром должна править любовь, - серые глаза Дариана улыбались. Сколько Шура знал пасечника, тот никогда не бывал хмурым или насупленным.
– Солнце, всходя утром над землей, с любовью посылает на землю свои лучи, согревая все сущее и даруя жизнь. От любви Солнца прорастает трава, распускаются цветы, колосится пшеница. Посмотри на земной лик Солнца, - Дариан показывал на стоящий в углу беседки свежесрезанный цветок подсолнечника.
– Он прекрасен - и потому к нему так тянутся пчелы. Они дарят нам свою любовь в виде меда. И только человек привносит в этот мир боль, страх и разрушения. Так что лучше посмотри на Солнце, попроси его наполнить твое сердце смирением и любовью. Прости их. Это удел сильных - прощать.
Матери Шура уже давно перестал жаловаться. Ей и так забот хватает, сама-одна трудится на бабкином поле, его бестолкового растит. Не стоит ее лишний раз огорчать. А вот в присутствии Дариана можно было посетовать на забияк.
Легко ему говорить - прости. Любят пасечника в селе, даже из других краев часто захаживают за горшочком меда и за добрым словом. Знает он много, каждому найдет что сказать.
Однажды Шура слышал разговор сплетниц Дойны и Миры. Старая Дойна говорила, что раньше Дариан был жрецом-технарем. Да только выдумки все это. Разве могучий Хранитель тайн предков мог забраться в такую глушь, далеко от своих Храмов?
Стар был Дариан, а на лице у него почти не было морщин. Наверное все от того, что у него не было таких проблем, как у Шуры. Никто не норовит зацепить или обозвать злым словом. А у Шуры не было заступника. Вот были бы у него отец или старший брат. Шура знал, что не бывает детей без отцов. Но мать ничего ему не рассказывала. Себя Шура помнил с трех лет, именно тогда они с матерью пришли и поселилась в Ковыльных Сопках. Жили они у старой Тайры, которая стала Шуре за бабку, обрабатывали ее поле. Так он и рос - парень, воспитываемый женщинами - вечно занятой матерью и сварливой бабкой.
Когда у него не было работы в поле, а пасечник был занят, Шура любил выбежать за село, забраться на высокий древний курган, который не распашешь даже мотоблоком. Далеко видно отсюда - и серые дороги, и защищающие поля лесополосы, и желтые, зеленые и бурые квадраты обработанных полей. А еще видно яркую зелень виноградников, прячущихся в укромных лощинах.
А под самым курганом расстилалось поле с тысячами солнц - подсолнечники тянули свои головки к родителю-Солнцу, дающему благодать растениям, животным и людям.
Сидя среди высоких седых нитей ковыля, Шура смотрел вдаль и мечтал стать птицей, полететь над этими просторами, надменно глядя на сверстников с высоты…
Как бы он нагадил им на головы!
А еще было бы здорово, чтобы из этого кургана поднялся древний воин. Вот бы посмотреть на живого коня. Дариан рассказывал, что так, с верным конем, хоронили знатных кочевников-сиритов, сражавшихся в этих степях сотни лет назад. Были у них дивные животные, с гривами, на которых они ездили, будто на мотоциклах. Кочевники ушли в небытие вместе с гривастыми, оставив после себя лишь эти величественные, но молчаливые курганы.