Властелин суда

Дугони Роберт

Он делает паузу, чувствуя, видя по блеску глаз, что они жаждут продолжения, жаждут успокоительного рокота его речи, хотят впитывать, всасывать в себя его слова, как наркотик из шприца.

— Нет, ошибки не произошло. Несчастный случай. А вернее — продуманный. Заранее просчитанный шаг больного и ущербного в социальном плане человека, психопата, нацеленного в этот вечер на убийство. А раз так — никто и ничто не могли сбить и отвратить его от намеченного.

Он широко раскидывает руки, словно укрывая присяжных этим жестом от боли, признавая всю трудность предстоящей

им задачи.

— Хотел бы я, чтобы вам надлежало ответить лишь на простой вопрос: действительно ли Эмили Скотт явилась жертвой ужасного и бессмысленного убийства? — Это была тонкая ссылка на заключительную речь Стайнера. — С этим, я уверен, согласен каждый из здесь присутствующих.

Присяжные утвердительно наклоняют головы.

— Хотел бы я, чтобы обращенный к вам вопрос был сформулирован так: «Пострадали ли супруг и малолетний сын убитой от гнусного поступка Карла Сэндала и продолжатся ли их страдания в дальнейшем?»

Он переводит взгляд с одного лица на другое.

— Да, и страдания их нам даже трудно вообразить. — Слова его сливаются с завораживающим жужжанием ручных вентиляторов. — Но не на эти вопросы призваны вы ответить, в чем вы поклялись. И каждый из вас в глубине души это знает. Что и делает таким трудным ваше положение. Трудным и болезненным. Поставленный перед вами вопрос не решается с помощью эмоций. Чтобы ответить на него, требуется разум, хотя в самом произошедшем нет ничего разумного — оно бессмысленно. В самом деле, преступление Карла Сэндала разумом непостижимо, разумному объяснению не подлежит. И таким оно и останется.

По щекам русоголового сезонника заструились непрошеные слезы.

Слоун поглядел на одного из присяжных — автомеханика из округа Ричмонд, и в ту же секунду что-то подсказало ему, что именно этого человека выберут старшиной.

— Всеми силами души я желал бы уметь предотвращать бессмысленные жестокие преступления недочеловеков, нацеленных на насилие. Всеми силами души я желал бы сделать так, чтобы никто больше не открывал дверей навстречу известию, подобному тому, что получил Брайен Скотт. Всеми силами души я желал бы помешать Карлу Сэндалу сделать то, что он сделал. — Он чувствовал, что установился контакт, чувствовал, что враждебность, с которой поначалу встретила его слова часть присяжных, теперь улетучилась, что теперь они на его стороне. — И, однако, тут мы бессильны. Что мы можем противопоставить этому? Разве только жить в постоянном страхе, забаррикадировав окна и двери, забиться в клетки, подобно зверям, что же еще, что — я вас спрашиваю!?

Теперь он потупился, отведя от них взгляд; он отпустил их. Они открыли ему двери, они дружелюбно приветствовали его на пороге. И в ту же минуту Слоун понял, что больше от него ничего не потребуется. Охранное предприятие Эббота дела не проиграло.

А он всеми силами души желал помешать и этому тоже.

2

Блумбери, Западная Виргиния

Припарковавшись под осинами, офицер полиции Чарльзтауна, Западная Виргиния, Берт Куперман мусолил кнопку рации, зажав ее между большим

и указательным пальцами подобно рыбаку, ощупывающему леску. Но как ни старался, найти крючок он не мог, и добыча вот-вот готова была ускользнуть от него.

Это не было внутренним сообщением. Дежурил в тот вечер Кей, а ни один человек в здравом уме не спутал бы его приятный, врастяжку, западно-виргинский говорок с речью того, чьи обрывочные слова долетали до Купермана из передатчика. Это могла быть парковая полиция — дорога в предгорьях хребта Блуридж-Маунтинс проходила по краю Национального парка «Медвежий ручей», и район этот курировался парковой полицией, но частота иная: сообщение передавалось на волосок от частоты 37,280 мегагерц, почти на их собственной частоте, частоте чарльзтаунской полиции. И это его озадачивало.

Куперман наклонился к рации, продолжая теребить кнопку — чуточку вправо, затем влево, опять вправо.

Ну давай! Выкладывай! Хоть что-нибудь! Господи, да он всему будет рад. Десять часов из двенадцатичасовой ночной смены в пятницу уже прошли, и он приканчивал шестую чашку черного кофе, а веки все равно смыкались, как сдвигающиеся двери гаража. Чертово полнолуние, кажется, обмануло, вселив иллюзорную надежду. Может быть, все это ерунда и суеверие, но факт тот, что в полнолуние маньяки активизируются и выползают. Когда они выползают, двенадцать часов дежурства пролетают с быстротой двенадцати минут.

А вот сегодня — нет.

Сегодняшняя ночь длится и длится, словно прошло уже двенадцать дней. Ну, по крайней мере, ему предстоят выходные, когда он с женой и новорожденным сынишкой отправится к ее родным в Южную Каролину и он сможет отоспаться и всласть поохотиться. Мысль об этом, да вот этот голос по рации, дразнящие и будоражащие обрывки слов, — единственное, что способно еще заставить его бодрствовать и не клевать носом. Голос этот явился ниоткуда, когда Куперман, припарковавшись у обочины, принялся за сандвич с салатом и яйцом, который тухнет теперь в машине.

«Пожарная про... восемь миль с... возле... ки».

Вот опять — слабые, прерывающиеся, но такие волнующие. Черт побери, если он упустит такой случай!

«...под кустом... у ре... вы... пояса». Видимо, человек. Похоже, обнаруженный в кустах. Куперман с усилием вслушивался, «...несомненно, мертв».

«Черт побери! — Куперман откинулся назад и хлопнул по рулю. — Наверняка егерь какой-нибудь». С ними вечно что-то случается. Но ему, кажется, подфартило. Он включил двигатель «шевроле» и, развернувшись, выехал с ответвления на основную дорогу.

Опять затрещала рация.

«...мертв».

Куперман нажал на тормоз. Кофе из маленького термоса-кружки выплеснулся через край и обжег ногу. Приподнявшись, он подстелил под себя газету, подложил салфетки и тут же вновь ухватился за кнопку — влево, вправо.

Безрезультатно.

«Нет... нет... не надо! Возвращайся!»

Он выплеснул в окошко остатки кофе и откинулся в кресле. Луна дразнила, поглядывая на него с высоты. Мысль ударила, как отцовская рука, хлопавшая его по затылку за какую-нибудь очередную глупую промашку.