Власть пса

Уинслоу Дон

— Так притворитесь.

— Притвориться?

— Ну да, это очень легко. Лично я притворяюсь все время.

— О. О-о-о, понятно. — Парада чувствует, что покраснел. — Но зачем мне притворяться?

— Власть, — заявляет Нора. И, видя, как озадачен Парада, торопится объяснить: — Ведь архиепископ, наверное, личность влиятельная.

— До некоторой степени да.

— Ну вот. Я сплю со многими влиятельными людьми. И знаю: когда они хотят, чтобы что-то было сделано, им подчиняются.

— И?..

— А тут, — она указывает подбородком на парк, —

много чего требуется сделать.

— А-а.

Устами младенца, думает Парада. Не говоря уж об устах проститутки.

— Что ж, приятно было поболтать с тобой, — заключает он. — Давай будем дружить.

— Шлюха и архиепископ?

— Очевидно, ты никогда не читала Библию. А что написано в Новом Завете? А Мария Магдалина? Припоминаешь?

— Нет.

— Не важно. Мы вполне можем стать друзьями, — заключает епископ. И быстро добавляет: — Я, конечно, не имею в виду... Я ведь давал обет... Я только про то... Мне бы хотелось, чтобы мы были друзьями.

— Думаю, мне тоже.

Парада вынимает из кармана визитку:

— Когда все уляжется, позвонишь мне?

— Да.

— Хорошо. Ну а теперь мне пора. Дел предстоит много.

— Это верно.

Он возвращается к палатке.

— Перепиши имена этих ребятишек, — велит Парада священнику, — а потом сопоставь со списком мертвых, пропавших и выживших. Кто-то где-нибудь наверняка ведет список родителей, разыскивающих своих детей.

— А вы кто? — интересуется священник.

— Архиепископ Гвадалахары. А теперь давай пошевеливайся, распорядись, чтоб детям принесли одеяла и еду.

— Да, ваше преосвященство.

— А мне требуется машина.

— Простите?

— Машина, — повторяет Парада. — Мне нужна машина доехать в нунциат.

Папский нунциат, резиденция Антонуччи, располагается на юге города, далеко от наиболее пострадавших районов. Наверняка там есть электричество, горит свет. И что еще важнее, работают телефоны.

— Многие улицы блокированы, ваше преосвященство.

— Но многие и нет, — парирует епископ. — Ты все еще тут? Почему?

Через два часа, вернувшись в свою резиденцию, папский нунций кардинал Джироламо Антонуччи видит, что служащие его в тревоге и волнении, а в своем кабинете — архиепископа Параду. Тот, закинув ноги на стол, посасывает сигарету и делает распоряжения по телефону.

Парада вскидывает глаза на вошедшего Антонуччи.

— Вели принести нам еще кофе, — просит Парада. — Ночь предстоит долгая.

А завтрашний день будет еще длиннее.

Непозволительные слабости. Мелкие грешки.

Крепкий горячий кофе. Теплый свежий хлеб.

Благодарение Богу, Антонуччи итальянец и курит, думает Парада, втягивая легкими самый крупный из мелких грешков, по крайней мере из тех, что дозволительны священнику.

Он выдыхает дым, наблюдает, как тот плывет к потолку, слушает, как Антонуччи, поставив чашку, говорит министру внутренних дел:

— Я лично беседовал с Его Святейшеством, и он желает, чтобы я заверил правительство народа Мексики, что Ватикан готов предложить

любую помощь, какую сможет, несмотря на то, что мы еще не установили официальных дипломатических отношений с Мексикой.

Антонуччи, думает Парада, похож на птицу.

Птичку-невеличку с маленьким аккуратным клювиком.

Его прислали из Рима восемь лет назад с миссией вернуть Мексику официально в лоно Римско-католической церкви после ста лет антиклерикализма на государственном уровне, воцарившегося в 1856 году, когда к власти пришли либералы и у церкви были отобраны — и распроданы — обширные гасиенды и другие принадлежавшие ей земли. Революционная конституция 1875-го лишила власти церковь в Мексике, и Ватикан отомстил, отлучив от церкви всех мексиканцев, принявших конституцию.

А затем последовало столетие беспокойного перемирия между Ватиканом и мексиканским правительством.

Официальные отношения так и не были восстановлены, но даже самые ярые социалисты ИРП, Институционно-революционной партии, которые правили Мексикой с 1917-го, образовав однопартийное псевдодемократическое правительство, не пытались наложить категорический запрет на Римско-католическую церковь в этой стране верующих крестьян. Случались мелкие выпады вроде запрета на священническое облачение, но все же правительство и Ватикан пытались как-то сосуществовать.

Но целью Ватикана всегда оставалось восстановление в Мексике своего официального статуса, и как политик, принадлежащий к архиконсервативному правому крылу церкви, Антонуччи всегда твердил Параде и другим епископам: «Мы не должны уступать верующую Мексику безбожникам-коммунистам ».

Так что вполне естественно, думает Парада, Антонуччи воспримет землетрясение как удобный случай. Будет рассматривать смерть десятков тысяч верующих как Божье произволение, способное помочь поставить правительство на колени.

Необходимость вынудит правительство проглотить немало обид в следующие несколько дней; ему придется унизиться и принять помощь от американцев. А еще — приползти за помощью к церкви, так уж сложились обстоятельства.

И мы дадим им деньги.

Деньги, которые мы веками собирали с верующих, богачей и бедняков. Монеты, не облагаемые налогами, на тарелке для сбора подаяний. И теперь, думает Парада, мы выжмем награду из поверженной страны за то, что вернем им деньги, которые у нее же и взяли.

Христос рыдать будет.

Менялы в храме?

Да, это мы и есть.

— Вам требуются деньги, — говорит Антонуччи министру. — И требуются быстро. А получить заем вам будет трудненько. У вашего правительства уже и так сомнительная кредитоспособность.

— Мы выпустим облигации.

— И кто станет их покупать? — Намек на удовлетворенную усмешку играет в уголках рта Антонуччи. — Вы не сумеете предложить достаточно высокий процент, чтоб привлечь инвесторов. Вы не можете даже обслуживать свои долги, не говоря уж о том, чтобы выплатить их полностью. Нам это прекрасно известно. У нас целая пачка обязательств от Мексики.