Власть полынная
Шрифт:
– Истину, государь, речёшь, – кивнул владыка Филипп. – Я утверждаю: не католиков дело православную Русь собирать, не папы римского длань над русской землёй вознесётся, а владыки православного.
– Так, только так, – загудела Дума. княжества, которые были под Литвой и Польшей: – Эвон Смоленск и Киев, Полоцк и Витебск где очутились?
Великий князь поднял брови:
– И о том слова мои. Но ныне паче всего обеспокоен я Новгородом Великим. Ведаю, заговор зреет среди новгородцев, того и гляди, перекинутся к Казимиру.
– Не дозволим! –
Хрипун-Ряполовский иронично посмотрел на него:
– Эко Аника-воин!
А Стрига-Оболенский из висячего рукава шубы льняной платок достал, нос выбил и снова завопил:
– Надобно посольство в Новгород слать, воочию убедиться, так ли уж он к Литве тянет!
Княжич Иван бояр слушает, но пока что одно разумеет: Новгород против Москвы идёт.
В Новгороде Великом княжич не бывал, но слышал, что город торговый, мастеровой, Волхов-река с причалами, дворами иноземными. Краем глаза он заметил, как боярин Крюк носом клюёт, спит. Прыснул в кулак, но никто не услышал.
Иван Васильевич посохом пристукнул, и палата стихла. Замер и княжич, ждёт, о чём отец речь поведёт. А тот всё молчал, на бояр смотрел испытующе. Те насторожились.
– Бояре мои думные, князья, братья мои, князья, что на уделах сидят, хочу я вам слово своё сказать. Поди, помните, в какие лета великий князь Василий Тёмный меня, малолетнего, великим князем нарёк?
– Как не помнить! – зашумели бояре.
Иван Третий снова сделал паузу:
– Так вот, отныне, как повелось от отца нашего, Василия Тёмного, великим князем со мной сядет мой сын, князь Иван Молодой. И нам бы грамоты вместе подписывать и князьями великими московскими именоваться…
Смолк ненадолго. В тишине Хрипун-Ряполовский что-то о молодости княжича промолвил, но Иван Васильевич прервал его сурово:
– Иван молод, но мудрость с годами обретается. Да и вы, бояре думные, ему советниками будете. А именоваться ему отныне великим князем Иваном Молодым не токмо в княжестве Московском, но и в иных землях наших. Слышите, бояре, и ты, владыка?
Грозно повёл очами Иван Третий по думной палате и, опираясь на плечо сына, поднялся, подав знак, что конец Думе.
Мало сказать, что отцовские слова княжича Ивана огорошили, – они разум его помутили. Прежде знал, что после отца, великого князя Ивана Васильевича, сидеть ему на московском столе, но вот чтобы уже при отце великим князем, государем Иваном Молодым называться…
К матери, великой княгине, пришёл, на колени встал. Княгиня Мария волосы ему потеребила, тяжело дыша, проговорила:
– Отныне, сынок, утехи ребячьи позабудь. В делах и помыслах помни, кто ты ныне! К разуму отцовскому прислушивайся, учись государством управлять. – Чуть погодя добавила: – А ещё, сынок, опирайся на князя Даниила Холмского. Он тебе первым на помощь приходить будет. Даниил хоть родом швед, но в делах московит…
Иван материнскую опочивальню покинул, а в сознании всё ещё не мог взять, что он
Ещё мать упреждала: отныне у него заботы княжеские и жизнь его надвое разделилась: первая половина навсегда ушла в прошлое, вторая, теперь уже для великого князя Ивана Молодого, только начинается…
Из комнаты матери Иван направился в келью к бабушке, вдовствующей старой княгине.
Она сидела в низком креслице, в чёрном монашеском одеянии. Увидев внука, заулыбалась:
– Иди, Ванятка, погляжу на тебя.
Княжич пригнулся. Старая княгиня потрепала его вихры:
– Доволен, поди, уломала государя коварная тверичанка, чтоб назвал он тебя великим князем?
Иван хотел напомнить бабушке, что и её предки тоже тверичи, но старая княгиня и сама сказала:
– Я родословную свою помню, но я с Москвой срослась, а твоя мать на Москве десяток лет живёт, а духа тверского ещё не выдохнула… Хитра, ох хитра! Дядьёв твоих, Ванятка, испугалась, чтобы они на московский стол не зарились. Гляди же, коль станешь великим князем Московским, дядьям обиды не чини. Они и так недополучили, всё отец твой Иван на себя забрал. Я уже просила его, чтоб дал братьям от богатств своих кое-каких городков да деревенек, не обеднеет… Ну ладно уж, возрадуйся, коли государь тебя великим князем Иваном Молодым назвал…
В Посольском приказе, что за Чудовым монастырём, писчий человек Омелька, худой, кости да кожа, грамоту сочинял от имени великих князей московских к Новгороду Великому.
Сочинит Омелька, перо гусиное о патлы нечёсаные поскоблит и вновь принимается перечислять обиды, какие Новгород нанёс великому княжеству Московскому. А обид писчему человеку Омельке надобно выискать немало и обсказать их в грамоте обстоятельно, иначе заявится дьяк Фёдор Топорков, перечитает и, избави Бог, заставит сызнова переписать.
В распахнутую дверь влетела большая чёрная муха, пометалась по избе и села на засаленный стол. Подняла лапки, крылышки почистила и весело пробежалась по пергаменту. Омелька руку поднял, хотел прихлопнуть наглую, да муха проворной оказалась. Покрутилась, пожужжала и вылетела. А Омелька снова за перо взялся. Ему известно, что великий князь Московский на Новгород обиду держит, что новгородцы к Литве льнут, забыли, что они русичи, не литвины. Хватит того, что Казимир, великий князь литовский и король польский, эвон сколь русских князей под себя подмял.
Скрипело гусиное перо, аккуратно выводил буквицы писчий человек. Оторвётся от написанного, песком строки посыплет, встряхнёт.
А время к обеду тянется. Оторвался от стола Омелька, открыл деревянный шкафчик, достал ржаную краюшку с луковицей, пожевал. Посмотрел в подслеповатое оконце, затянутое бычьим пузырём, немудрёную еду в шкафчик закрыл. Проворчал что-то невнятное, верно, Бога благодарил и снова за грамоты принялся.
Слуги уже изготовились прибирать со стола, когда великий князь подал знак, и они спешно покинули трапезную.