Власть меча

Смит Уилбур

Ей потребовались месяцы, чтобы создать совершенный дом. Незаметно расположенный, с укрытой стоянкой для ее «даймлера» и нового «бентли» Блэйна – машин, которые сразу привлекают внимание; не более чем в десяти минутах ходьбы от парламента и кабинета Блэйна в крыле внушительного здания, построенного по проекту Херберта Бейкера[47] и отведенного правительству. Из дома должен был открываться вид на гору, а сам дом должен был располагаться в одном из переулков не самого модного пригорода, где маловероятна встреча с друзьями, деловыми партнерами,

парламентариями, врагами или журналистами. Но прежде всего он должен был создавать особое ощущение.

Когда Сантэн впервые вошла в этом дом, она не увидела ни поблекшие грязные обои, ни потрепанные ковры на полу. Она стояла в центральной комнате и улыбалась.

«Здесь жили счастливые люди. Да, этот дом подходит. Я его возьму».

Она зарегистрировала право собственности в одной из компаний своего холдинга, но не доверила обновление дома ни архитектору, ни декоратору. И единолично продумала переделку и проследила за ее осуществлением.

«Это должно быть лучшее в мире любовное гнездышко».

Она, как обычно, нацелилась на почти недостижимые стандарты и каждое утро, пока шла работа, консультировалась с зодчим, его плотниками, водопроводчиками, малярами. Они снесли стены между четырьмя крошечными спальнями и превратили их в единый будуар с французскими окнами, открывающимися в уединенный сад с высокими стенами из желтого песчаника со Столовой Горы, откуда открывался прекрасный вид на серые утесы.

Она устроила отдельные ванные для Блэйна и для себя: для него – отделанную итальянским кремовым мрамором с рубиновыми прожилками и с кранами и ручками в виде золотых дельфинов; для себя – как бедуинский шатер, тонущий в розовом шелке.

Кровать, отделанная слоновой костью и листовым золотом, была музейной редкостью эпохи итальянского Возрождения.

– Мы сможем на ней играть в поло, когда закончится сезон, – заметил Блэйн, впервые увидев это ложе. В спальне Сантэн повесила Тернера[48] – освещенное солнцем золотое море – так, чтобы было видно с кровати. В гостиной она повесила Боннара[49] и осветила комнату люстрами в виде хрустальных перевернутых елок, а в буфете расставила лучшие образцы из своей коллекции серебряной посуды времен королевы Анны и Людовика XIV.

Она наняла для коттеджа четверых слуг, в том числе лакея для Блэйна и постоянного садовника. Шеф-поваром стал малаец, готовивший райские пловы, боботи и рустафели[50], и Блэйн, любивший поесть и считавший себя знатоком острых соусов, утверждал, что никогда такого не пробовал.

Продавец цветов у Гроте-Керк[51] близ здания парламента получил заказ ежедневно доставлять в коттедж большие букеты желтых роз, а винный погреб Сантэн заполнила лучшими винами из огромных погребов Вельтевредена и за баснословные деньги установила в кладовой большой электрический холодильник, чтобы держать в нем ветчину, сыры, икру, копченого шотландского лосося и прочие деликатесы.

И однако, при всем любовном внимании к мелочам и старательном планировании, им везло,

если удавалось хотя бы одну ночь в месяц проводить здесь, хотя, конечно, бывали и редкие ворованные часы; Сантэн ценила их выше алмазов и берегла, как самая скупая хозяйка: завтрак наедине во время перерывов в заседании парламента, полночная встреча, если заседания затягивались, иногда встречи днем – о, святое небо, какие встречи! – когда его жена Изабелла считала, что он на тренировке по поло или в правительстве.

Сантэн осторожно повернула голову на кружевной наволочке и посмотрела на Блэйна. Сквозь ставни пробивался серебристый рассвет, и черты лица Блэйна были словно выкованы из серебра. Она подумала, что со своим римским носом и широким властным ртом он похож на спящего императора.

«Если бы не уши», – подумала она и сдержала смешок. Странно, как три года спустя его присутствие по-прежнему заставляло ее чувствовать себя девочкой. Она неслышно встала, стараясь не качнуть матрац и не разбудить его, взяла с дивана халат и ушла в свою ванную.

Сантэн быстро расчесала щеткой волосы, проверяя, нет ли седины, потом с облегчением вычистила зубы и промывала глаза специальным раствором, пока белки не стали чистыми и блестящими. Потом смазала лицо кремом и стерла лишний. Блэйну нравилось, когда на ее коже нет косметики. Пользуясь биде, она снова улыбнулась, вспомнив изумление Блэйна, когда он впервые его увидел.

– Замечательно! – воскликнул он. – Корыто, чтобы поить лошадей в ванной! Как полезно!

Иногда он бывал романтичным почти как француз. Она рассмеялась в предвкушении, достала из гардероба свежий шелковый халат и пошла на кухню. Слуги уже работали, они были взбудоражены, потому что приехал Блэйн, а они его обожали.

– Ты достал рыбу, хаджи? – спросила Сантэн, используя уважительное обращение, означающее, что человек совершил паломничество в Мекку, и повар-малаец – сливочно-желтый гном в красной феске – улыбнулся и гордо показал пару толстых, сочных лососей.

– Прибыла вчера на почтовом пароходе, мадам, – похвастал он.

– Хаджи, ты волшебник, – зааплодировала Сантэн. Шотландский лосось был любимым завтраком Блэйна. – Приготовишь по его способу?

Способ заключался в том, чтобы тушить лосося в молоке на медленном огне. Хаджи, обидевшись на неуместность вопроса, отвернулся к печи.

Для Сантэн это была замечательная игра: ей представлялось, что она законная жена Блэйна и он целиком принадлежит ей. Поэтому она бдительно присматривала, как Мириам мелет кофе, а Халил заканчивает гладить серый в полоску костюм Блэйна и начинает наводить на его обувь блеск, типичный для военных; потом она оставила слуг и вернулась в затемненную спальню.

Чуть задыхаясь, она остановилась у кровати и стала разглядывать его лицо. Даже теперь он заставлял ее волноваться.

«Такую верную жену, как я, поискать, – насмешливо подумала она. – Такую послушную, такую любящую, такую…»