Владимир Паренский

Веневитинов Дмитрий Владимирович

Наконец Владимир прервал тишину:

– Друг мой! Слыхала ли ты про любовь?

– Слыхала, - отвечала вполголоса робкая дева.

– Страшись этого чувства.

– Отчего?

– Оно... оно меня убило. Там, на этом севере, я знал деву.

Она была так же мила, как ты; прости меня, Бента, она была тебя милее...

При этих словах Бента, которая до сих пор лежала на плече Владимира, приподнялась и отодвинулась.

– И где же теперь эта дева?
– спросила она.

– Где? не знаю. Она... но у ней щеки не горели этим пурпуром, у ней сердце не билось, как твое.

Бента

снова склонилась на плечо юноши.

– Если ты любил, - сказала она, - если ты любишь: можешь ли быть суровым? Чуждаться людей? Ужели она могла не любить тебя?

– Слыхала ли ты, - прервал ее Владимир, - что любовь уносит покой сердца и драгоценнейшее сокровище девы - невинность?

– Слыхала, и не верю. Нет! не могу верить...

Река слез мешала ей говорить более.

– Люби меня, и я буду добрее, - шептала она, рыдая, и бросилась на шею Паренскому.

– Оставь меня! Оставь меня!
– говорил он, отталкивая деву.
– Беги! ты еще невинна.

– Люби: я буду добрее, - шептал дрожащий голос.

– Беги!
– закричал юноша, - ты меня не знаешь. Ты будешь проклинать меня. Я...

– Люби меня! Я твоя навеки.
– Бента еще не договорила своих слов, как уже пламенные уста Владимира горели на груди ее. Они упали на скамью...

Не осуждайте их, друзья мои!., не осуждайте их... Если б мне было можно продлить ваш восторг, счастливцы! Если б мне можно было превратить эту ночь осеннюю в прелестный вечер мая, унылый свист ветра в сладостный голос соловья и окружить вас всею прелестью волшебного очарования! Но хотеть ли вам другого счастья? Любовь - лучшая волшебница. В первый раз в объятиях друг друга, вам более желать нечего. О Бента! Зачем не скончала ты жизни, когда твой друг прижимал тебя так крепко к груди своей? Твое последнее дыхание было бы счастливою песнею. На земле не просыпайся, дева милая! Скоро... неверная мечта взмахнет золотыми крыльями, скоро, слишком скоро слеза восторга заменится слезою раскаяния.

– Нет! Владислав! Этого не могу простить. Подумай сам. Тебе двадцать лет, барону пятьдесят. И ты с ним связываешься! За что? за безделицу: за то, что он вырвал у тебя перчатку сестры моей и отнял случай поднести ее, покраснеть и пролепетать несколько слов. Признаюсь, я служу уж второй год, три раза был секундантом и сам имел две честных разделки, а никогда не находился в таком неприятном положении. Что скажет отец мой, когда узнает завтра, чем дело кончится, узнает, что ты имел дуэль с бароном, убил его или сам убит? Гроза вся рушится на меня. Опять мне недели на три выговоров и советов.

Так говорил молодой гусар, граф Любомиров, шагая взад и вперед по комнате и досушая второй стакан пунша. Между тем Владислав сидел, поджавши руки, спиной к дверям и не слушал красноречивого проповедника. Лишь изредка, когда звенел колокольчик и кто-нибудь входил в кондитерскую, задумчивый юноша лениво поворачивал голову, вставал, раз пять без нужды снимал со свечи и колупал воск. Вдруг вынул часы, топнул с досадой ногою и прибавил вполголоса: "Четверть одиннадцатого, а его нет как нет!" Но только что он промолвил эти слова, дверь лавки застучала, колокольчик зазвенел, и в первой комнате раздался пугливый голос.

– Сюда!
–

закричал гусар, и маленькая шарообразная фигура вошла в гостиную. Это был Франц Лейхен, сорокалетний весельчак, приятель Любомирова, приятель Владислава и едва ли не общий приятель всей столицы.

– Я" #же начиная бранить тебя, Франц, - сказал ему Владислав, пожимая его руку.

– К чему такая нетерпеливость?
– возразил Лейхен.
– Ведь надобно везде успеть. Я угадал вперед. У вас, молодых людей, опять в голове пирушка, и меня, старика, туда же тащите.

– Да! У нас в голове пирушка, - продолжал холодно Владислав, - ты секундант мой.

– Не впервые мне быть твоим секундантом, - закричал с важным хохотом Франц, - не впервые! и признайся, я всегда вторил тебе славно.

– Ты секундант мой, - повторил Владислав, - завтра я дерусь с бароном.

При этих словах круглое лицо Франца начало понемногу вытягиваться, он как испуганный смотрел в глаза Владислава, наконец повесил голову и сел посреди дивана. Владислав сел против него, а Любомиров, воротясь из другой комнаты с мальчиком и еще двумя стаканами пунша, приподвинул к столу кресла и сел доежду ними.

– Ты завтра дерешься с бароном?
– спросил тихим голосом Лейхен.

– Да, я дерусь с бароном, - отвечал Владислав.
– Я давно говорил вам; друзья мои, - продолжал он с улыбкою, - что лицо барона для меня нестерпимо, что я в мире не видал ничего отвратительнее. При первой встрече с ним какой-то злой гений шепнул мне, что он будет врагом моим, и предчувствие сбылось.

– Сбылось!
– возразил Любомиров.
– Трудно сбываться таким предчувствиям! Ты посадил себе в голову, что тебе надобно быть в ссоре с бароном, на каждом шагу стерег его и наконец нашел случай придраться. Есть чему дивиться. Есть где искать шепота злого гения! И что могло тебе досаждать в этом бароне? Он всегда был с тобою учтив и даже ласков...

– Эта учтивость, эта ласка были мне противнее всего на свете. Вчера еще он подошел ко мне, с холодной улыбкой взял меня за руку и стал спрашивать о здоровье. Поверь, голос его заставил меня содрогнуться, как пронзительный визг стекла.

– Как тебе не стыдно!
– возразил Любомиров.
– С твоим здравым смыслом ты питаешь такие мелкие предрассудки. Послушай, Владислав. Нас здесь только трое, и мы можем говорить искренно.

Я, вероятно, угадал тайную причину твоей ненависти и могу доказать, как она ничтожна. Но что я скажу, любезный Лейхен, то будет сказано между нами. Барон шутит, смеется с сестрой моей, и подлинно она еще ребенок, а ты, Владислав...

– Ни слова!
– закричал юноша, вскочив с кресел.
– Зачем терять время и речи. Все, что мы до сих пор говорили, не объясняет Францу нашего дела, а он до сих пор еще не успел опомниться.

Расскажи ему все, что случилось сегодня между бароном и мною, и я уверен, что он не откажет просьбе друга. А мне и так уже надоело говорить об одном и том же; притом не забудьте, что к завтрашнему утру надобно еще выспаться.
– При сих словах Владислав пожал обоим друзьям руки, вышел в другую комнату, бросил синюю ассигнацию на стол кондитера, надвинул шляпу на глаза, закутался в плащ и вышел из лавки.