Владимир Ост
Шрифт:
Сообщив сквозь зубы о долларовых ценах на витрине, неприветливая продавщица отмерила Владимиру первосортно презрительный взгляд: дескать, как в Париже – это тебе, дружок, не как в Москве. Мол, продаваемая тут одежда не для бедных и поэтому бедным незачем торчать перед витриной и уж тем более заходить внутрь. В общем, ему культурно нахамили. Он смолчал и отправился дальше.
Затем на его пути попалась забегаловка под названием «Рюмочная», у входа в которую терлось пьяное отребье. «Дай сюда! – кипятился один из пропойц, вырывая бутылку вина у приятеля. – Все вы зайцы косые, а я, когда еще работал, вот этими
После «Рюмочной» Осташов миновал помпезный, весь из черного мрамора и позолоты подъезд банка «Дворянинъ». При этом он посторонился и дал дорогу вальяжно вышедшему из подъезда коротко стриженому мужчине, чье уголовное прошлое, настоящее и будущее не вызывали никаких сомнений. Мужчина провел рукой по ежику своей головы (на тыльной стороне его ладони красовалась татуировка в виде схематично нарисованного солнца, которое наполовину высунулось из-за линии горизонта, а на среднем пальце – золотой перстень с крупным черным камнем) и направил стопы к сияющему БМВ.
При воспоминании об этой иномарке, Владимир почувствовал себя совсем неуютно. Он посмотрел на припаркованный рядом с крыльцом агентства недвижимости «Опель». Будет ли у него, у Владимира, когда-нибудь такая же машина? «Черт его знает, – мысленно ответил он сам себе, – вряд ли». А между тем, в своих силах и способностях он не сомневался ни секунды. Осташов был убежден, например, что, несмотря на отсутствие опыта, он сможет маклерствовать ничуть не хуже, чем тот же сноб Варламов, пренебрежительно объяснявший ему, как пользоваться компьютерной программой. Он сможет устраивать сделки ничуть не хуже, чем какая-нибудь Ия, или кто бы то ни было еще. Но даже при самых блистательных успехах он будет всего лишь мелкий маклеришко, каких тысячи и тысячи, и он будет получать только крохи со стола фирмы.
«15» – эта цифра крепко засела в голове Владимира. Как объяснил ему начальник отдела Мухин, именно столько процентов приносимой им прибыли Осташов будет получать в качестве зарплаты. И ни копейки больше.
Поначалу это показалось Владимиру достаточно справедливым (многие риэлтерские фирмы предлагали работать лишь за десять процентов). Но теперь, когда он полностью отошел от нервного напряжения, испытанного во время беседы с Букоревым (и особенно, когда охранник рассказал о ситуации с мойкой «Опеля»), Осташову стало неприятно осознавать, что основная часть тех денег, которые он будет зарабатывать, пойдет прямиком в карман гендиректора.
«Ну, кто такой этот Букорев?! – размышлял Владимир. – Что он полезного сделал, чем он хорош, что у него фирма, что он ездит на вот этом новом „Опеле“, а я пришел сюда, чтобы он милостиво взял меня на работу? Я теперь, видите ли, должен быть счастлив! Должен прыгать от радости только потому, что он меня нанял! А почему я вообще должен просить таких, как он, чтобы на них же и работать? Ну, чем я хуже? Почему я должен умолять какого-то барана, чтобы
– Чего, бубеныть, нос повесил? – неожиданно спросил Хлобыстин, проходя мимо Владимира с ведром, полным воды (Осташов был настолько погружен в раздумья, что не заметил, как тот появился на крыльце).
– Я? Да так… Задумался.
Григорий поставил ведро с качающимися в нем солнечными зайчиками около «Опеля», поднял валявшийся рядом красный кирпич, вернулся на крыльцо, и со словами: «Кондиционер по-русски» замахнулся, делая вид, будто собирается швырнуть им в окно. Хохотнув, он открыл дверь настежь и подпер ее кирпичом.
– Надо пустить воздух – дышать нечем, – сказал Хлобыстин, отряхивая ладони. – Фу, духота!.. Значит, задумался, говоришь? Ну и до чего додумался?
Этот простенький вопрос поставил Владимира в тупик, а также напомнил ему о том, что пока, собственно, ему нечего делить с директором фирмы.
Тем временем к собеседникам, стоящим под жестяным козырьком крыльца, стал приближаться еще один человек, тоже находившийся под навесом, но передвижным. Это был полугодовалый малыш, которого, как кенгуренка, несла в специальном рюкзаке на животе молодая мама фундаментальной наружности. Крышей для младенца служила выдающаяся (далеко вперед выдающаяся) грудь родительницы. Дите глядело на мир широко распахнутыми глазками и пускало слюни.
– О, какой богатырь к нам пожаловал, – сказал Хлобыстин, когда женщина с ребенком подошла поближе. – А какие пузыри красивые пускает.
– Да, у нас зубки режутся, – нежным голосом ответила женщина. – Скажите, агентство недвижимости – это здесь?
Получив утвердительный ответ, она выяснила, где находятся специалисты по купле-продаже, и пошла к указанной комнате.
Григорий окинул взглядом удаляющуюся фигуру женщины и ничего не сказал, а закатал рукава и направился к «Опелю».
Осташов тоже собрался идти и сделал шаг в сторону двери.
– Ты куда?! Стой! – неожиданно крикнул Хлобыстин. – Не видишь, что ли? – Хлобыстин показал пальцем Владимиру под ноги. – Там же кирпич: проезд запрещен! Ха-ха-ха.
Осташов хмыкнул и шагнул внутрь. Шуточка Григория окончательно отвлекла его от невеселых раздумий, и он ободрился – надо было поработать, а заодно посредством этой работы показать недоверчивому гендиректору, на что способен Владимир Осташов.
Зайдя в зал, Владимир увидел вошедшую за минуту до него посетительницу с малышом, который почему-то плакал. Рядом суетился начальник отдела Мухин.
– А вот посмотри, какие у дяди есть погремушки, – Мухин достал из кармана связку ключей и начал энергично трясти ею перед лицом ребенка. Тот поутих: реветь прекратил, лишь похныкивал.
– Не надо ничего этого, мы сейчас успокоимся, – сказала женщина.
Она достала из сумочки сухарик, а затем, по-лебединому изогнув шею, заглянула под навес своей груди: где он там, сыночек? – и вложила сухарик в его ручку. Сухарик окончательно отвлек младенца от неведомых горестей, и он умолк – надо было попробовать сухарик на вкус, а заодно посредством этой пробы почесать десны, раздраженные прорезающимися зубками.