Владимир Ост
Шрифт:
– Ну вот так, Вованище, – сказал после паузы Наводничий. – В общем, ты на новенького – заступай на дежурство. Минут на двадцать – полчаса. Дальше – следующий.
– Можно и по часу, – предложил Осташов, – сегодня вон оттепель, не холодно.
– Смысла нет, – сказал Хлобыстин. – Они всего-то там торчат где-то до полдвенадцатого, может, до двенадцати, а потом сваливают. По разу по полчаса каждый подежурит – и хватит, больше не надо.
– Вась, а где тут на спуск нажимать? – спросил Владимир и снова посмотрел в видоискатель и тут же
– О, Вась, у них там свет зажегся! И окно не зашторено!
Наводничий среагировал мгновенно – сунул руку над головой Осташова в пролом купола и на ощупь нашел пальцем спусковую кнопку затвора.
– Иди на мое место, – сказал Владимир, собираясь сделать шаг назад, но Василий его остановил:
– Не шевелись, блин, смотри в камеру! – скомандовал он. – Как появятся оба в комнате, скажешь. Это может быть одна секунда, нет времени меняться местами. Мне за куполом ни черта не видно, ты будешь смотреть, а я нажму.
– Вот Махрепяку вижу. Он пока один, – сказал Осташов.
– Я тоже его засек, – сказал Григорий, который и невооруженным глазом видел, что происходит в освещенной комнате Ивана Кукина.
– Вот сука! – прокомментировал он наблюдаемое через несколько секунд.
– Ты про кого? – спросил Наводничий.
– Задернул шторы! – сказал Владимир.
– Ничего, – сказал Хлобыстин. – Он всегда так делает.
– Да? Ну тогда мы его до второго пришествия не поймаем, – сказал Владимир.
– Что предлагаешь? – спросил Наводничий тоном, который означал, что ничего лучшего предложить невозможно.
– А «мерседес», между прочим, Махрепякин не подъезжал, – сказал Осташов. – Откуда они взялись?
– А в этот дворик два въезда, – ответил Василий. – Один вон там, за углом, со стороны Трехсвятительского, отсюда не видать.
– Ладно, идите, я побуду, – сказал Владимир.
Наводничий отстранил его от фотоаппарата и надел на объектив крышечку.
– Ты вот на ведре рядом с куполом просто сиди и смотри, – сказал он, пододвигая ногой стоявшее в стороне заляпанное, с мятыми боками ведро накрытое картонкой. – Если в квартире занавес откроется, тогда уж ныряй в купол и снимай. А просто так держать объектив открытым не надо, запылится.
– Не ссы, Вовец, – сказал Григорий, – мы их щелкнем, вот увидишь.
– Я тоже так думаю, – согласился Наводничий. – Все когда-нибудь киксуют, и Махрепяка киксанёт. Ну, Гриша, пошли, доиграем партию, сейчас я тебя сделаю лузером, ха-ха, от слова «луза».
– Да конечно! У тебя кий еще для этого не вырос.
– Не нравится быть лузером, будешь аутсайдером, От слов «аут» (вне) и «сайд» (сторона), короче, будешь это… человек за бортом. Аутсайдер – это человек за бортом, которому никто не бросает спасательный круг. Потому что круг жалко. Аутсайдер все равно утонет и круг умудрится с собой на дно утащить.
Они направились по настилу к лестнице, а Осташов уселся на перевернутое ведро и закурил.
– Насчет бортов и забортов уж кто бы трындел! – парировал
– Нет уж, за борт только после вас, уважаемый, – говорил Василий, уже находясь на каком-то из нижних ярусов строительных лесов. – Это вы самый настоящий, самый лузерный аутсайдер. И самый аутсайдерный лузер.
Глядя вслед друзьям, Владимир подумал, что еще неизвестно, что больше увлекает их в этой церкви-студии: бильярд или охота на Махрепяку. Во всяком случае, сам Осташов, когда его сменил на посту Хлобыстин, сразился с Василием в удовольствие, хотя и проиграл партию.
Затем дежурить наверх отправился Наводничий, и Владимир с таким же самозабвением сыграл с Григорием. А затем Василий вернулся с фотоаппаратом (потому что Кукин с любовницей уехал), и друзья втроем бились в бильярд по очереди до шести утра.
Бильярд – это, прежде всего, хорошая компания. Владимиру эта компания нравилась. И плевать ему было на то, что Ивана Кукина с любовницей сфотографировать в тот вечер так и не удалось.
Единственное, что подпортило Владимиру впечатление от ночи, это унылое гудение самолета в небе, которое он услышал утром, уже возвращаясь домой. Под это тягостное гудение в его сознании снова возникла картинка под условным названием «Красково», где на бетонной платформе на фоне зеленого леса и синей реки то стояла в своем легком сарафане Русанова, то исчезала.
Глава 25. Туш!
Военная ушанка без кокарды, лоснящаяся во многих местах телогрейка, джинсы, заправленные в зимние сапоги, поверх которых – обрезанные по щиколотку валенки (нечто вроде теплых галош), – в таком виде Осташов стоял на припорошенном снегом краю бетонной платформы. Над платформой, во всю ее длину, нависал мощный козырек, тоже бетонный, с редкими, но яркими лампами, свет которых выхватывал из окружающего ночного мрака бриллиантовую игру снежинок, медленно планирующих и падающих за платформу, туда вниз, где блистали рельсы, по которым приближался товарный вагон. Когда вагон поравнялся с Владимиром, за ним показался второй вагон и далее – толкающий их электровоз.
Платформа и козырек являлись составными частями (вставными челюстями) четырехэтажного здания, фасадную стену которого венчала скверно подсвеченная простыми лампами вывеска «Хладокомбинат».
Слева до Владимира донеслось нарастающее жужжание и погромыхивание – из недр здания, из широкого проема с раскрытыми настежь воротами на платформу выехал электрокар под водительством молодого мужчины внушительной комплекции. На железные бивни электрокара был насажен пустой деревянный поддон-ящик с довольно высокими бортами. Длинный ряд таких же пустых ящиков тянулся вдоль стены, беря начало от ворот и теряясь во мраке в неосвещенном конце платформы.