Вкус яда
Шрифт:
– Я давно это чувствую.
– Нет, нет! Я действительно тогда... Я чуточку распущена... да, это муж знает... Я тогда думала, что вы... Одним словом, он молодой, а ты, толстенький и чудной... Но тогда ты сделался человеком вдруг. И я увидела, как это приятно быть с человеком. Я тогда имела задание - заставить тебя выговориться. Все сказать о своем хозяине. Но ты тогда был молодцом... Ты очень сдержанно вел себя. И мне все понравилось. Все вокруг меня иногда играют. А ты жил. И это мне очень понравилось. И я тебя представила в хороших красках, и ты за это получил
– Я это не почувствовал тогда, в первый раз.
– Мне стало жалко тебя. Ты у такого чудовища был в пасти... да и теперь ты в этой пасти... Если народы для него ничего не значат, что значит один, ты?
– Это все сложно. И я в последний раз почувствовал, что на грани гибели. Они меня в прошлый четверг привели в комнату, и они бы меня растерзали. Я чувствовал человеческие отбросы то ли у них, под полом, то ли за стеной. Я не показал, что мне жутко. И только одно меня спасло - это ты. Я подумал о тебе, я захотел с тобой еще раз встретиться. Я подумал: все это когда-то закончится. Все это пройдет. И если ты не любишь мужа, если ты одинока, как и я, мы могли бы надежно коротать конец. Только тебе ведь можно рассказать, как пахнут стены и как пахнут под полом чужие трупы...
– Я за это принесла тебе плату. Ты сделал своего хозяина идиотом. Вот возьми. Это золото. А деньги... Они тебе положили в банк, на твой счет...
Он растерянно смотрел на аккуратный пакет - зашнурованный и приготовленный к сбережению. Зачем ему этот теперь пакет? Он же должен вернуться туда! И кто-то найдет его, этот пакет. Они всегда переворачивают все, они всегда что-то у него ищут. Но он же не такой дурак...
– Я пойду, пожалуй, - сказала тихо она.
– Нет, я тебя так не отпущу. Давай помянем твою... Твое горе...
Он взял ее за руку и повел в комнату.
– Хорошо. Давай.
Он быстро настроил угощение, налил в фужеры арака.
– Нет, не надо. Налей лучше вина.
– Хорошо. Но сам я выпью эту муть.
Он налил себе полный фужер водки.
– Погоди говорить... Я хочу тебя спросить о ней.
– О ком?
– Он удивленно поглядел на нее.
– О его жене... Или там невесте...
– Это мой личный враг. Она чувствует меня.
– Тебя настоящие женщины должны чувствовать. Потому ты не опускайся. Не пей безрассудно. Ты, в принципе, человек. Если ты в таком логове... Нет, ты человек...
– Она в последний раз науськала их на меня. Они и привели меня в ту комнату, где пахнет мертвечиной. Она почувствовала, что я его постепенно уничтожаю. И ей стало его жалко. Хотя, по-моему, она только играет...
– Почему они его так любят?
– Ты кого имеешь в виду?
– Ту, которую ты сопровождал в том году, когда мы впервые встретились
– Я точно не знаю, было ли это или не было. Но во всяком случае, мне всегда кажется, что что-то было такое... Я выключился. Не помню и помню...
– Где она теперь?
– В могиле... И любит его по-прежнему... Как безумная Ева.
– Он встрепенулся.
– Если мужчина сам умеет любить... Его и любят!
– Это верно ты сказал. Значит, он умеет любить?
– Как ни странно, да. Он же поднимал ее из мертвых. И никто ему не сочувствовал... Он же был просто человек. Он был настоящим тогда...
– Откуда же у него столько зверства к остальным?
– А может, это мои таблетки...
– Не обольщайся... Ну давай помянем мою дочь.
– Правда. А то мы заговорились... Выпили?
– Выпили молча. Так делается всегда...
– Молча, молча...
– А теперь я пойду! Может, тебе это, - кивнула на сверток, - будет мешать? Давай пристрою? Хотя... Хотя те, кто мне это передали, рекомендовали тебе держать это все-таки при себе... Ваша песенка спета, Морель.
– Я знал это с самого начала.
– И, конечно, говорил ему?
– Естественно. И боялся потом, дрожал всякий раз... Эти таблетки... Они бы в нем прикончили меня...
– Ну прощай. Не таю обиду. И ты не таи. Ты найдешь все-таки женщину. А я боюсь потерять мужчину... Он теперь самый несчастный в мире. Нам трудно будет с ним работать. Он тряпка... Да и ты не лучше, Морель.
– Я это знаю. Особенно, когда предаю... Эти сопливые доктора... Я их предал, выкручивая себя...
– Это наш закон, - сверкнула она взглядом.
– Прощай, Морель... Твоя фирма работает исправно, это ты знай...
8
Ночью его разбудил стук в дверь. Он встал и медленно пошел к двери. "Она вернулась ко мне, - лихорадочно просыпался он на ходу, - и это мое счастье... Я ее люблю все больше и больше... Откуда это у меня? Почему я так ее люблю?"
– Кто там?
– Открой, Морель.
– Кто ты? И как ты попал ко мне? У меня там все закрыто.
– Морель, я тебе напомню, кто я. Помнишь того самого африканца, с которым ты пил арак? Ты еще сказал... Это было уже...
– Какого африканца?
– Морель тут же, однако, вспомнил его. Этого африканца он тоже когда-то заложил.
– Морель, ты вспомни... Мы с тобой сидели тогда... И ты захотел водки. Ты захотел именно, чтобы был арак. Я тогда принес этот арак, и ты долго благодарил меня.
– А как ты нашел меня?
– Это долго рассказывать. Но я тебе обязуюсь за бутылкой арака рассказать. Ты погляди в свой светлячок, увидишь, что у меня в руках большая бутылка арака... Я очень расстроен сегодня, Морель. Буду пить, шуметь не обязуюсь...
– Ладно, черт с тобой. Я тебе открою.
– "Зачем я это делаю?!" - Он что-то почувствовал. "Африканец" тогда шел за тем, что из России...