Вкус манго
Шрифт:
Я еще размышляла о звонке Сориэса, когда мы добрались до деревушки под Лунсаром. Мы вышли из автобуса, и деревенские дети вместе с несколькими женщинами спели приветственную песню.
— Мариату! Мариату, это ты?
Я обернулась, услышав голос бабушки. Она ковыляла по грунтовой дороге в африканской юбке с запахом и голубом платке.
Бабушка сильно постарела с тех пор, как мы в последний раз виделись. Лицо избороздили глубокие морщины, зубы частично выпали. Я заметила, что длинная палка ей нужна не только для опоры, но и чтобы ориентироваться.
— Я здесь, бабушка! — отозвалась
Мы обнялись, потом бабушка ощупала мне лицо руками.
— Вот уж не думала свидеться с тобой, но ты вернулась! — воскликнула она.
— Бабушка, мне хотелось всех удивить.
Ее карие глаза стали мутно-голубыми, и я поняла, что у нее катаракта. В Канаде катаракту легко удаляют, но сьерра-леонской бедноте это недоступно. Моя бабушка ослепла.
О визите домой я никому не сказала. Месяцем ранее я использовала часть аванса за книгу, чтобы купить и переправить в Сьерра-Леоне целый ящик одежды, обуви, зонтов, мыла и зубной пасты. После этого я говорила с Мари и Али по телефону, но ни словом не обмолвилась о том, что собираюсь навестить их впервые за шесть лет после отъезда. Мне не хотелось, чтобы они хлопотали над угощением или тратили свои небольшие деньги на микроавтобус, отправившись встречать меня во Фритауне. Я сама хотела побаловать родных.
Через толпу поющих я подвела бабушку к деревянной скамеечке у хижины моей матери. В ногах у нас устроились четверо щенков. Совсем как в детстве, я положила голову бабушке на колени, и она стала расспрашивать меня о жизни в Канаде. Я рассказала про Кади и Абу, про то, как много они для меня сделали. Подняв голову и заглянув в мутные бабушкины глаза, я не смогла удержаться от слез.
— Бабушка, я давно хочу тебе кое-что рассказать. Помнишь, ты говорила, что, если приснилось пальмовое масло, жди кровопролития?
— Да, — кивнула она.
— Ночью перед нападением мятежников мне приснился такой сон.
— Расскажи, что именно тебе приснилось.
За следующий час я выложила бабушке все. Рассказала про сон, про мятежников, про лица малолетних бойцов. Рассказала про изнасилование, про Абдула и про то, что до сих пор виню себя в смерти сына. Я рассказала про лагерь ампутантов, про попрошайничество, про поездку в Лондон, а потом в Торонто.
Когда история подошла к концу, мы с бабушкой устроились в тенечке, слушая крики петухов. Рядом деревенские дети играли в прятки, двое мальчишек катили палками металлический обод колеса.
— Что ты сделала бы, окажись ты со мной в Ма-нарме? — спросила я бабушку.
— Будь я рядом тем утром, когда тебе приснился кошмар, сделала бы все по традиции, — ответила она после паузы. — Наложила бы наговор, чтобы изгнать демонов.
— Какой наговор, бабушка?
— Мы с тобой вместе пошли бы к озеру и бросили самый большой камень в самую середину недвижных вод, — объяснила она. — А потом попросили бы местных духов запереть демонов у нас в голове, не позволив им принять обличье мятежников.
— Значит, ты поверила бы мне? — спросила я.
— Конечно, — ответила она. — Но послушай, Мариату, война изменила многие вещи. К тому же прошлого колдовством не изменить. Жаль, что я не смогла остановить ту атаку наговором,
Таким ангелом стал для меня дядя Сулейман. А еще Фатмата, Кади, Адамсей, Абибату, Мохамед, и это далеко не все. Сулейман умер, когда в Канаде отмечали Рождество. Проснувшись однажды утром, он почувствовал, что ему трудно дышать. Он хрипел, кашлял и не мог встать с кровати. Он не пошел в свой фритаунский магазин, где торговал иголками, нитками и печеньем, а целый день пролежал на спине. Его жена Мариату протирала ему лоб влажной тряпкой.
Дышалось дяде все тяжелее и тяжелее, потом в руках появилась режущая боль. Мариату пыталась кормить его из большой деревянной ложки, но в итоге у Сулеймана не выдержало сердце. Эта новость разбила мне сердце. Даде было всего тридцать лет, когда он умер. Все деньги он потратил на лекарства для меня и моих кузенов, когда нам залечивали раны, нанесенные мятежниками. На себя средств у него не осталось.
Узнав о смерти Сулеймана, я предложила оплатить поминки на сорок дней. В Сьерра-Леоне устраивают поминки сразу после похорон, на сороковой день и на годины. Сулеймана похоронили в Йонкро, где он вырос вместе с моим отцом, Мари и Абибату.
Упокоился он рядом с моим отцом, умершим от старости вскоре после моего переезда в Канаду.
Оставив бабушку, я пересекла проулок между двумя тростниковыми хижинами и выбралась на площадку, где женщины готовили рис и варили курицу в огромных чанах на открытом огне. Среди них сидела Мариату, вдова Сулеймана, с ног до головы в черном в знак траура.
Несколько женщин обваливали в сахаре рисовые шарики — готовили десерт, популярный в Сьерра-Леоне. Я протянула один из шариков Мариату.
— Соболезную тебе, — проговорила я, не отрывая глаз от земли.
Тетя, похоже, догадалась, что меня гложет чувство вины.
— Сулейман никогда не сожалел о том, что помогал тебе, — мягко сказала она. — Никогда.
За всю свою жизнь моя мать родила десятерых детей. Она до сих пор казалась моложавой, но худой, слишком худой. Юбка грязная, футболка разодрана на плече — рядом с ней я почувствовала себя неловко в серебряных серьгах-кольцах и бело-синерозовых докете и лаппе, которые Кади купила мне во Фритауне на похороны Сулеймана.
С младшей сестрой Мабинту мы прежде не встречались, но, взглянув на нас, любой человек понял бы, что мы близкие родственницы. Когда мать представила нас друг другу, на лице восьмилетней девочки я увидела собственные карие глаза и свою улыбку. Мы смеялись, обнимая друг друга, а минуту спустя Мабинту расплакалась.
— Я больна, Мариату, — жаловалась она. — Мне трудно дышать, как и дяде Сулейману. Порой целый день лежу в хижине и шевельнуться не могу!
Я поняла, что у нее астма, про которую мне говорили на Западе. В далекой деревушке, лежащей в стороне от основной дороги, на полпути из Порт-Локо в Лунсар, докторов сестренка явно не видела. Мабинту жила точно так же, как я до 1999 года и нападения мятежников.