Vivuszero

Таттар Илья

Лена умела произвести впечатление. У меня даже в горле пересохло. Лиз стояла где-то в сторонке, а просто смотрел на нее. Интересно, рот в этот момент был у меня открыт или все же я сохранил некое подобие стойкости.

 - Мы пройдем!
– Лена показала на темное пятно входа.

Я направился к двери. Говорить сейчас не следовало. Разволновавшийся организм вливал в кровь гормоны и процесс я уже не контролировал. Первый раунд был явно за Леной. Нужна была передышка.

Но ее мне не дали. В комнате царил полумрак, который я бы охарактеризовал как романтический. Только я хотел задать вопрос, как почувствовал

мягкое, нежное прикосновение к спине. Затем Лена прижалась ко мне и надрывно, еле слышно прошептала.

 - Ты жив! Как я рада! Ты жив! – на последнем слове голос сорвался и она заплакала.

Вот этого я никак не ожидал. Нож в бок, ствол под ребра, наконец, удар по не раз битой, дурной голове. Но искренний плач самой прекрасной женщины на свете. Нет, такого предвидеть было нельзя.

Внутри меня ослабевал голос: «Такого не может быть, тебя используют. Ну не бывает такого, будь осторожен. У тебя есть миссия. Есть цель! Это подозрительно, её просто под тебя подкладывают. Уходи!». Но он был все тише, тише, и затих.

 Мы простояли несколько минут, я развернулся и обнял ее.

 - Как она прекрасна! Как… - рассудок уходил, становилось хорошо, невыносимо хорошо, очень хорошо.

Наши тела сплелись, любовь, страсть, боль, радость. О том, что бывает такой накал чувств, я даже не предполагал. Время потерялось, его жутких невидимых границ не стало. Это было долго, почти вечность, превращающаяся в короткий сладострастный миг. Но, к сожалению, а скорей всего к счастью, все кончается.

Уставшие мы замерли. По телу била легкая приятная дрожь, на правом бедре пульсировала мышца, сообщая, что некоторое время я буду прихрамывать. Эйфория – так одним словом можно было описать происходившее в тот момент.

 - Я не думала, что так бывает! – застенчиво и с некоторой долей кокетства прошептала Лена, прижавшись ко мне.

– Я тоже. – ответил я до нельзя банально, на душе начали скрестись кошки.

 - Думаешь, зачем все это? Для чего? Могу ответить! – её глаза смотрели на меня, из их глубины струилась чистота, любовь. Стало даже немного стыдно за свои подозрения.

– Вы все мужики одинаковые. Можешь даже не говорить. Я уже привыкла. Думаете зачем, почему, вечно мерещатся заговоры. Я хотела быть женщиной, я влюбилась, Артем! Ещё там на арене. Влюбилась. Я прекрасно понимала, что мы никогда не встретимся, но ты пришел, явился как принц, возродился как феникс. Я тут же поняла, что любовь есть, и ради неё стоит жить. Вот поэтому мы сейчас и вместе!

В её глазах засверкали бусинки слез. Одна из них сбежала по щеке вниз оставив блестящую дорожку. Следом побежала вторая, затем еще одна и вот уже водопад, капелек заструился по прекрасному лицу. Такого выдержать нельзя, я прижал ее к себе, на душе стало легко.

Не было Вивуса, не было неизвестных, не было бородавочников, кровавых схваток. Была лишь Лена, и любовь. Наша любовь.

Через некоторое время я смог направить разговор в более продуктивное русло. Мы рассказывали, о том, что произошло с нами после Арены. Искренне, без утайки. Я рассказал о разгроме Калдрона, бегстве, нашем сидении у башни. Я рассказал все, мне нужно было это кому-то рассказать. О татуировке, о том, как я побывал в башне, о бедной Ани.

Лена рассказала о перевороте, о том, что Новиков захотел

убить Ковальского, и тому ничего не оставалось, как поднять бунт. Что в городе были перестрелки, и что у бывших руководителей колонии осталось немало сторонников. Мы были нужны новой верхушке. Лишь обличив Венделя и Новикова, им можно было рассчитывать на поддержку основной массы населения. Тем более, что в перевороте в основном участвовали переселенцы из Полиса свободы, которых всё чаще называли «чужаки». Ситуация в Вавилоне вот-вот грозила перерасти в конфликт, по сравнению с которым противостояние Моргана и Мерлина будет выглядеть деревенской дракой.

Ещё одной интересной историей было появление Ковальского на арене. Оказывается пан полковник подтасовал результаты жеребьёвки Лены. А одну вообще пропустил, подделав документы. В этом ему помогли, уже знакомые мне Поль и Мартин. Новиков с Венделем приберегли эту информацию до нужного момента. Когда Ковальский начал пользоваться авторитетом среди разведчиков, то они вспомнили старые грехи. Так что попадание на арену столь высокопоставленного начальника не являлось геройством. Ему просто предложили или вызваться самому, или идти в кандалах. Вот поэтому он и возглавил группу из Вавилона. Так что там на арене он вешал мне и другим людям лапшу на уши.

Лена ничего не просила, ни на что не намекала. Мне стало стыдно за те подозрения, которые у меня возникли в самом начале. Она была искренна. И хоть ситуация выглядела просто нереальной. Любовница самого влиятельного человека в колонии обратила внимание на какого-то оборванца, с непонятным статусом полузека. Я поверил, потому что не верить нельзя. Трудно без доверия, невыносимо трудно, тем более без него нельзя в любви.

Лена стала собираться, сказав, что ей пора. Я так же натянул свои шмотки. Мне не хотелось её отпускать, ещё чуть-чуть, ещё немного. И вот мы стали друг на против друга.

 - Я не хочу уходить. – сказала она глядя мне в глаза, - Надо! Я не знаю, что будет дальше, но спасибо. Я почувствовала себя любимой. Спасибо Артем! Я пойду с тыльной стороны, а ты выходи, на улицу. У Лиз многие бывают, так что ничего страшного.

Я отпустил ее руку и она ушла. Хотелось многое спросить, хотелось чтобы она осталась. Посидев в нерешительности пару минут, я отодвинул металлическую полосу засова и вышел на улицу.

По глазам ударил свет. Вечер приближался, серое небо Вивуса слегка потемнело, но это было единственный признаком того, что надвигаются сумерки. Поплутав среди неуклюжих каменных сараев, и встретив пару настороженных взглядов, я вышел к центральным улицам.

Было хорошо. Чертовски хорошо. Хотелось петь. Я урезонил себя, и плюнув на поиски Стоуна решил пойти в наше временное жилище. Мимо шли хмурые люди, тащившие винтовки и автоматы. Их лица походили на маски, с пустыми бусинами глаз, губы сжаты, движения усталые. Редкие фразы, которые они роняли, гулко отдавались как команды во время боя. Они перестали радоваться, они перестали любить, все заменила мертвая рутина. И мне стало их жаль.

Я понимал их. Боль, страх. Выживание на Вивусе. Какие уж тут радости? Тут бы день прошел. Ведь нужно многое, а всего не хватает. Плащ в дырках, поменять робу. Сходить на дежурство, получить пайку. Серость, обыденность, среди каменных трущоб.