Витторио-вампир
Шрифт:
Достигнув реки, я перегнулся через каменное ограждение. Я рыдал беспрерывно, и звуки моих рыданий отражались от поверхности воды и от каменных стен набережной. Скорбь довела меня до состояния полного помешательства, и тут из густой тьмы передо мной появился едва начинающий жить малыш, жалкий попрошайка, уже наученный просить хлеба, или монет, или другой крохи милости, которую любой прохожий соблаговолит проявить к нему. Он волновался, бессвязно лопотал и пританцовывал, окутанный сверкающим сиянием.
Глава 16.
С тех пор всякий раз, когда я видел одно из великолепных творений Фра Филиппо, его ангелы оживали для меня. Такое чудо длилось всего лишь мгновение, но и его было достаточно, чтобы я ощутил укол в сердце и кровь застыла в жилах, будто некая игла прокалывала меня насквозь.
Сам Мастема ни разу не появлялся в творениях Фра Филиппо до тех пор, пока несколько лет спустя Фра Филиппо, как всегда сопротивляясь и упорствуя, не стал работать для Пьеро – сына Козимо, – который его и похоронил.
Фра Филиппо так и не расстался со своей драгоценной монахиней Лукрецией Бути, и говорили, что каждая Дева, которую он когда-либо впоследствии изобразил, – а он создал множество подобных картин, – обладала лицом прекрасной Лукреции. Лукреция подарила Фра Филиппо сына, и он, став художником, принял имя Филиппо, и его творения тоже прославились великолепием и красотой ангелов. Эти ангелы на мгновение также встречались со мной глазами, когда я приходил поклониться бесценным холстам, печальный, с разбитым сердцем, преисполненный любовью и страхом.
В 1469 году Филиппо умер в городе Сполето – так закончилась жизнь одного из величайших художников, которого рождал когда-либо наш мир. Это был человек, которого вздернули на дыбу за мошенничество, который распутничал в монастыре; человек, изображавший Марию как испуганную Деву, как Мадонну в ночь на Рождество Христово, как Небесную Владычицу, Владычицу Всех Святых.
И я даже через пятьсот лет никогда надолго не удаляюсь от города, подарившего миру Филиппо и ту эпоху, которую и по сию пору называют Золотым веком.
Золото. Вот что я вижу, когда смотрю на вас.
То, что я всегда видел, взглянув на любого человека – мужчину, женщину, ребенка.
Я вижу пламенеющее божественное золото, явленное мне Мастемой. Я вижу, как оно обволакивает вас, удерживает вас, поглощает вас и танцует с вами, хотя, быть может, вы сами и не замечаете этого или вас это ни в коей мере не заботит.
С высоты этой башни в Тоскане я озираю все земли, и вдалеке отсюда, в глубоких долинах, вижу золото человеческих существ, вижу сияющую живость претерпевающих невзгоды человеческих душ.
Итак, я рассказал вам свою историю.
Каково ваше мнение?
Не усматриваете ли вы в ней странного противоречия? Видите ли в ней некую дилемму?
Позвольте мне высказать свою точку зрения.
Помните, я рассказывал вам о том, как вместе с моим отцом проезжал верхом сквозь лесные чащи, и мы говорили о Фра Филиппо? Мой отец спросил тогда, что же так сильно влечет меня к этому монаху.
Я
Филиппо сам по себе был воплощением бури. Таким же стал и я сам.
Мой отец, человек спокойного нрава и более обыденного мышления, смеялся над моими словами.
Но какое отношение все это имеет к моей истории?
Да, я вампир, тварь, питающаяся мертвечиной. Я живу тихо, удовлетворенный существованием на своей родине, в мрачных сумерках моего замка, и Урсула всегда пребывает со мной, и пять сотен лет не столь длительный срок для любви столь сильной, как наша.
Мы – демоны. Мы – проклятые. Но разве мы не ценим и не понимаем многое из того, что важно для вас, людей? Разве в своем повествовании не воздал я должное человеческим страстям и противоречиям, не создал сюжет, достойный кисти самого Филиппо? Разве я сам не расцвечивал, не украшал сложными узорами и не золотил свое повествование, разве я сам не истекал кровью?
Вчитайтесь в мою историю и скажите, что не почерпнули из нее вообще ничего. Я не поверю, если вы заявите об этом.
И когда я возвращаюсь мыслями к Филиппо, к его похищению Лукреции, ко всем его другим чудовищным грехам, разве могу я отделить их от величия его творений? Как смог бы я отделить его нарушения собственных клятвенных обязательств, его предательства и вздорность характера от великолепного блеска, которым Филиппо одарил этот мир?
Я не считаю себя великим живописцем. Не такой я глупец. Но на основании собственных страданий, на основании собственных безрассудных деяний, на основании собственных страстей я сумел обрести особое видение – видение, которое я ношу в себе вечно и которое предлагаю вам.
Это видение каждого человеческого существа, разрываемого огненными страстями и таинствами, видение, которое не могу ни отвергнуть, ни разрушить, от которого не посмею ни отвернуться, ни уклониться, значение которого не смогу преуменьшить, от которого не в силах избавиться.
Одни пишут о сомнении и неведении.
Другие – о бессмысленности и покое.
Я пишу о неопределимом и божественном золоте, которое будет сиять вечно.
Я пишу о жажде крови, которую невозможно насытить. Я пишу о познании и расплате за него.
Узрите, говорю я вам, тот свет, что живет внутри вас. Я вижу его. Я вижу его в каждом из вас в отдельности и во всех сразу и буду вечно видеть его. Я вижу его, когда испытываю чувство голода, когда сражаюсь, когда убиваю. Я вижу, как он угасает и умирает, когда я насыщаюсь вашей кровью.
Можете вы представить себе, что для меня означает убивать вас?
Молитесь, чтобы вам никогда не пришлось совершить убийство или насилие, дабы увидеть этот свет в людях, вас окружающих. Боже избави вас от необходимости заплатить за это подобную цену. Позвольте мне сделать это за вас.