Витторио-вампир
Шрифт:
– Простите великодушно. Я не хотел вас обидеть. Просто эти ангелы не желают выражаться ясно.
Другой попутчик, который относился ко мне с удивительной добротой, который столь бескорыстно помогал мне тащить седельные мешки – а ведь в них было все мое состояние – и даже не попытался украсть хоть что-нибудь, начал было объяснять:
– Если ты спрашиваешь о Фра Филиппо, он снова попал в жуткую историю. Его собираются подвергнуть пытке – хотят вздернуть на дыбу.
– Нет, этого быть не может, только не с Филиппо Липпи! – остановившись как вкопанный, закричал я. – Кто мог бы причинить такое зло
Я обернулся и увидел, как оба ангела на миг прикрыли лица руками, так же горестно, как когда-то Урсула прикрывала свое лицо, и зарыдали. Только их слезы оказались удивительно чистыми и прозрачными. Они просто молча смотрели на меня. Ох, Урсула, подумал вдруг я с невыносимой болью, сколь прекрасны эти создания, и в какой же могиле ты спишь под Двором Рубинового Грааля, так что не можешь увидеть их, не можешь увидеть, как молчаливо и тайно они крадутся по городским улицам?
– Это верно, – сказал Рамиэль. – Это совершенно справедливо. Кто мы такие, что мы за хранители, если Филиппо попал в такую беду, превратился в столь вздорного и лживого человека, и почему мы оказались столь беспомощными?
– Мы всего лишь ангелы, Рамиэль, – ответил Сетий. – Послушай, мы не должны осуждать Филиппо. Мы не обвинители, мы – хранители, и ради этого мальчика, который его так любит, не говори о нем вообще.
– Они не имеют права казнить Филиппо! – закричал я. – Кого это он обманул?
– Он причинил вред самому себе, – сказал старик. – Он попался на мошенничестве. Выставил на распродажу картины, и все знают, что один из его учеников слишком многое сделал сам. Его долго пытали, но на самом деле не причинили особого вреда.
– Это ему-то не причинили вреда? Ведь он всего лишь… великолепен! – с горечью сказал я. – Ты говоришь, что его пытали? Как можно найти оправдание такой несусветной глупости, такому оскорблению, ведь это оскорбление самим Медичи.
– Помолчи, дитя мое. Он сам сознался, – сказал младший из двоих смертных. – Дело почти закончено. Если хочешь знать мое мнение, ничего себе монах, этот Фра Филиппо: если не ухлестывает за женщинами, то скандалит.
Мы подошли к Сан-Марко. Мы стояли прямо на площади, у монастырских дверей, расположенных, как и двери большинства флорентийских домов, вровень с тротуаром, как будто река Арно никогда не выходила из берегов. А ведь время от времени такое случалось. Меня переполняла радость. О, как я счастлив снова увидеть этой рай!
Но мой разум неистовствовал. Все воспоминания о демонах и об отвратительном убийстве в церкви исчезли без следа, и случилось это в тот же миг, как я с ужасом услышал, что художник, которого я ценил более всего на свете, должен быть вздернут на дыбу, словно самый обычный преступник.
– Он иногда… да, именно так… – медленно проговорил Рамиэль, – ведет себя как обычный преступник.
– Он выберется оттуда, заплатит штраф, – сказал старик. Он позвонил в колокол, призывая монахов. Тонкой, по-старчески высохшей рукой ободряюще похлопал меня по спине: – Ну же, будет тебе, перестань плакать, дитя, прекрати. Филиппо уже надоел до смерти, всем о нем все известно. Если бы в нем была хоть капля святости Фра Джованни!
Фра Джованни. Ну конечно же, под таким именем они подразумевали великого Фра Анджелико –
Что мог я сказать?
– Да, да, Фра Джованни, но я… я… не люблю его. – Разумеется, я любил его; я почитал и его самого, и его изумительную работу, но это чувство не шло ни в какое сравнение с моей любовью к Филиппо, к художнику, которого мне удалось лишь один раз мельком увидеть. Как можно объяснить эти странности?
Позыв к рвоте заставил меня согнуться вдвое. Я ринулся прочь от своих добрых помощников. С усилиями испустил все содержимое желудка прямо на тротуар – кровавую струю мерзости, которую скормили мне эти демоны. Я видел, как она вырывалась изо рта и струилась по улице. Ощущал зловонный смрад этой гадости и смотрел, как она растекалась в расщелинах между камнями мостовой – смесь полупереваренного вина и крови.
Вся мерзость Двора Рубинового Грааля, казалось, выплеснулась наружу в этот момент. Горестное отчаяние охватило меня, я услышал, как демоны шепчут: «лишенный разума», «презренный», и усомнился в существовании всего, что видел, всего, чем я был, всего, что открылось мне всего несколько мгновений назад.
В волшебной лесной чаще мы с отцом ехали верхом и беседовали о полотнах Филиппо. Я был студентом, юным наследником, и передо мной расстилался весь мир, а привычный с детства сердцу запах лошадей смешивался с лесными ароматами.
«Лишенный разума», «презренный», «глупец», который мог стать бессмертным…
Когда я смог разогнуться снова, то прислонился к монастырской стене. Синий цвет небес был настолько ослепительным, что я невольно прикрыл глаза, но все же блаженствовал, купаясь в тепле. В ожидании, пока угомонится мой несчастный желудок, я пристально смотрел прямо перед собой, стараясь укротить боль, причиненную солнечным светом, полюбить его снова и довериться ему.
Перед глазами, всего в футе от меня, возникло лицо Сетия, и во взгляде его я отчетливо видел выражение глубочайшего беспокойства.
– Боже милостивый, ты снова здесь, – прошептал я.
– Да, – сказал он, – я обещал тебе.
– Так ты не оставляешь меня, правда? – спросил я.
– Нет, – ответил он.
Через его плечо на меня пристально глядел Рами-эль, словно нехотя, но впервые не без интереса. Его более короткие, ничем не стянутые волосы придавали ему моложавый вид, хотя такое отличие для меня не имело особого значения.
– Нет, конечно, никоим образом, – прошептал он и впервые засмеялся.
– Делай так, как говорят тебе эти достойные люди, – сказал Рамиэль. – Позволь им проводить тебя в монастырь, затем как следует выспись, а когда проснешься, мы будем с тобой.
– Ох, но это кошмар какой-то, ужасная история, – прошептал я. – Филиппо никогда не изображал подобные ужасы.
– Мы и сами не нарисованы, – сказал Сетий. – То, что Господь предназначил для нас, мы выясним завтра – ты, Рамиэль и я. А теперь ты должен идти. Монахи уже пришли. Мы оставляем тебя на их попечение, а когда проснешься, мы встретимся вновь.