Витенька
Шрифт:
— Ну хорошо, пускай мама, с мамой сходите.
— Она и без меня разберется.
— Ну и хорошо. Четвертый рост! Это же надо! — радостно удивлялся Борис Михайлович.
— Вот рубашку давай купим, — сказал он Витьку.
— А может, мама? — опять на маму сослался Витек.
— Да что же мы, и рубашку не сможем купить? Что мы с тобой, совсем уже?
Очень уж хорошо стало Борису Михайловичу. Все как-то ладилось, и Витек таким простым казался, доступным, да он и был, конечно, таким, а не казался.
— Нет, нет, это мы и сами в состоянии, — настоял Борис Михайлович окончательно.
И купили рубашку, розовенькую, красивую, в синюю полосочку. Назад возвращались по-другому, какой-то уже другой походкой,
Катерина начала убираться с Витенькиной комнаты и, конечно, опять натолкнулась на дневничок, собственно, не натолкнулась, а сразу стала искать его и быстро нашла, потому что Витек никогда ничего не прятал. Даже после того разговора, когда Катерина сказала, что мать обязана знать, что с ее сыном делается, что он себе записывает там, чтобы не прозевать, как Наталья прозевала своего Вовку, даже после этого, хотя Витек и продолжал думать, что в чужие дневники нельзя заглядывать никому, в том числе и матери, он ничего не прятал. Кресты эти и гробы Катерина уже знала, они после той первой ночи еще являлись иногда, но потом пропали, кончились, теперь вот стихи. Кое-что из записей, не очень понятное, и стихи. Нехорошие стихи, сильно не понравились Катерине, затуманилась она опять, задумалась. Лелька пришла. С Лелькой поделилась, про ноктюрны рассказала и про стихи, показала их Лельке — образованная, может, разберется, посоветует.
— Играл бы эти ноктюрны Шопена, как уж хорошо, а стишки бы не писал, — говорила Катерина.
Лелька прочитала и весело сказала:
— Типичный декадент! Декадентам подражает!
— Пускай бы уж лучше играл, а писать бы не писал. Что-то делать надо, так оставлять нельзя, надо к Софье Алексеевне, может, она поговорит, а может, писателя своего попросит.
— О чем тут говорить? Ну подражает, сегодня одним подражает, завтра будет другим подражать, оставь его в покое.
— Тебе хорошо, — не соглашалась мать с дочерью, — ты в райкоме сидишь, а куда он пойдет с такими стишками? То кресты с гробами рисовал, а теперь пишет «у гробового входа», верующим завидует, помнишь Таньку? За попа вышла, комсомолка? Помнишь?
— Витек, — встретила Катерина Витеньку и прямо с порога: — Ты не обижайся, я читала все, не понравилось мне, я попрошу Софью Алексеевну…
— Ну, мам… — Витек сморщился и не хотел слушать, поспешил в свою комнату, чтобы спрятать свои бумаги.
— Ничего не «мам», знакомого писателя Софьи Алексеевны попрошу.
Борис Михайлович ничего не понимал, стоял с сумкой и, ничего не понимая, смотрел на Катерину, даже не заметил, не отреагировал на Лелькино приветствие, как она чмокнула его в щеку.
— О чем речь? — спросил он и двинулся вслед за Катериной на кухню. Там она объяснила ему все, и он согласился, пускай зовет писателя, плохого в этом ничего нет.
А в комнате Лелька к Витьку приставала:
— Мама говорит, ноктюрны Шопена играешь?
— Ну и что?
— Как что? Поиграй! Между прочим, Есенину ты хорошо написал, остальное декадентство, только маму расстраиваешь.
— Что вы лезете? Это свинство лезть в чужой дневник.
— Свинство?
— А что? Если я полезу письма твоего хахаля читать, что ты скажешь?
— Какого хахаля? Мама! Что он говорит?! — Лелька бросилась на кухню, но тут же вернулась. — Ты что говоришь? Откуда ты взял?
— Оттуда. Любите воспитывать…
— Ну, ладно, ладно, никто тебя не воспитывает, — переменила тон Лелька, подошла к Витьку, обняла за плечи. — Ну поиграй, Витечек, поиграй немножечко.
— Не буду.
— Ну, Витюленька. — Лелька сильно обхватила его сзади и стала подталкивать к пианино.
Витек быстро сдался, вывернулся из Лелькиных объятий, потому что подумал, что груди
— Еще? — спросил Витек, когда доиграл первый ноктюрн.
— Хватит, — погрустнев, сказала Лелька. — Витенька, я тебя на вечер к нам приглашу, в райком.
— Нужен мне твой вечер.
— Не обижай меня, зазнайка.
Борис Михайлович рассказывал на кухне Катерине, как они с Витенькой рубашку купили, как выбирали костюм и как разговаривали всю дорогу.
— Витек попросился перейти в музыкальный класс, потому что математики столько в десятом классе, что он не справится, и не нужна ему математика. Я сказал: «Что ж, переходи».
— Ой, отец, ой, отец, — только и сказала Катерина.
— Ну, силой тоже ничего не добьешься, — оправдался Борис Михайлович.
— Ты на поводке идешь, иди, иди, куда он приведет тебя. Без математики он совсем думать о школе перестанет. А стишки его тоже к хорошему не приведут. Их страшно читать, это же сын пишет наш, не кто-нибудь, а сын твой и мой. Зачем он делает это, что с ним, мы же не знаем.
— Ну вот писателя позови, Софью Алексеевну попроси, может, повлияют.
— Если отец не повлияет, никто не поможет, — сказала Катерина, вздохнула горько, а в душе-то сильно понадеялась на этого писателя, лишь бы только Софья Алексеевна согласилась прийти.
А Витек опять заиграл, опять стали доноситься из его комнаты смягченные расстоянием золотые ноктюрны Шопена.
И вот пришел он однажды. Звоночек, Катерина кинулась открывать, а они вот, на пороге. Софья Алексеевна, хотя и дома была, опять пахнуло от нее духами знакомыми, хотя прекрасно знала этикет культурных людей, все же вошла не первой, а пропустила его сперва, и даже ручкой немножко проводила, показала ему на переднюю, куда надо было войти. Пропустила его вперед, а уж за ним и сама вошла. Катерина почувствовала вдруг, что не она тут хозяйка, вернее, не дома она, а где-то в гостях у знатных людей, так растерялась перед ним, потому что в передней сразу все засверкало, огромные и многослойные очки на маленьком и кругленьком личике писателя засияли-засверкали и наполнили светом и сверканием всю переднюю. Катерина растерялась, и плащик от него приняла Софья Алексеевна, и шляпу от него приняла, а уж потом все это повесила на вешалку Катерина. Как они ждали его! Борис Михайлович у Витька спросил, звать, мол, писателя или не звать, надеясь, конечно, что Витек в душе сильно удивится, обрадуется, раз уж писать сам стал, а вот отец с матерью и это могут ему предоставить.
— Звать, что ли? — спросил он.
— Мне все равно, — сказал Витенька и повернулся, чтобы идти, чтобы не продолжать этот разговор.
Но Катерина сказала:
— Ладно, отец, что ты спрашиваешь.
И вот он пришел.
Стол накрыли в Витенькиной комнате, самого Витька никуда не пустили, тоже сидел он, ждал, поддался общему переживанию. Катерина открыла дверь, вошли они, и Борис Михайлович встал. Ломаясь, встал и Витек.
— Здравствуйте, — сказал писатель тенорком, обсверкал всех по очереди своими очками, всем по очереди ручку пожал, а перед Витенькиной постоял подольше, руку подержал подольше, переспросил: