Вирус «Мона Лиза»
Шрифт:
Мэйделин почувствовала, как сжалось горло, а сердце стало болезненно биться о ребра, что много лет было явным признаком ее плохой физической формы. Глубоко оскорбленная, она поднялась, с трудом сдерживая рвотный позыв.
Теплая рука терапевта легла ей на колено.
– Мэйделин, – с сочувствием в голосе произнес он, – мы все здесь хотим тебя вылечить, но не собираемся превращать тебя в самодовольного человека. Если ты станешь толстой и некрасивой, то психическое здоровье в несправедливом внешнем мире тебе не понадобится. Мир жесток, Мэйделин. Не забывай об этом!
Она смотрела на нахмуренный лоб доктора, слегка поблескивавший в желтоватом свете настольной лампы. Тошнота усилилась. Может быть, это испытание? Мэйделин искала в глазах доктора Рейда
Все ее тело судорожно сжалось. Она не заметила, что поправилась. А что с Брайаном? Почему он ничего ей не сказал? Может быть, он любит полных женщин? Может быть, на самом деле он здесь именно поэтому, а не потому, что лечится от наркозависимости, как он утверждал? Может быть, он извращенец и фетишист? Скорее прочь отсюда! Она вскочила и на негнущихся ногах зашагала к двери. Чтобы надавить на ручку двери, ей потребовались собрать все свои силы. Коридор шатался под ногами, словно палуба корабля во время сильной качки. Во рту ощущался привкус рвоты.
4. Варшава
Патрик Вейш остановился в пустом коридоре, прислушиваясь. В огромном доме царила тишина. Сам он никогда здесь не жил. Он вырос в Лондоне, и только несколько лет назад отец после смерти матери снова переехал сюда, на родину предков. Патрик же себя поляком не ощущал, за минувшие годы он лишь трижды навещал отца в его доме, поэтому этот особняк казался ему чужим, а без отца становился просто неким зданием. Взгляд его упал на фото в рамке, висевшее на стене. На нем был изображен он сам в возрасте, пожалуй, лет двух. Он сидел, одетый лишь в огромный подгузник, на краю песочницы, держа в руках синюю лопатку. В камеру он смотрел недоверчиво, левая ручонка изобличающе указывала на фотографа. Наверное, он удивлялся: что это за человек глядит на него сквозь стекла фотоаппарата? Мама рассказывала, что отца часто не бывало дома. Домом ему служил офис, а настоящей семьей были сотрудники. «Дело всей его жизни» – как неоднократно заявлял сам отец. Патрик вздохнул. Должно быть, после выхода на пенсию его существование стало по-настоящему мучительным. К тому же он страдал от болей после аварии, о которой никогда ничего не рассказывал, но от ее последствий, по словам врачей, ему не избавиться до конца жизни. У Патрика снова вырвался вздох.
Какой-то звук заставил его насторожиться. Возможно, это одна из борзых или один из немногих оставшихся слуг, главной задачей которых была забота о собаках. Также в их обязанности входило держать запертыми двадцать шесть комнат, пять из которых были ванными, а семь – спальнями.
Патрик покачал головой и презрительно рассмеялся. Двадцать шесть комнат для одного-единственного человека! Много места, чтобы быть одному. Разве не говорят, что богатство – это путь к одиночеству? Что ж, вот он идет по воплощенному в камне доказательству данного высказывания. Пустота, которую он ощущал… Вдруг пришло осознание, что она всегда была в этом доме, а не появилась теперь, когда не стало отца. Ровно восемь недель назад Павел Вейш бесследно исчез из этого мира.
Оторвавшись от созерцания фотографии, Патрик взглянул на противоположную стену. С одной из картин над маленьким столиком на него смотрел человек с прижатыми к ушам руками и широко раскрытым ртом. Казалось, нарисованный человек кричал. Картина была знакомой, одного норвежского художника [1] . Молодой человек удивился. Прежде он не замечал ее в доме. Интересно, оригинал ли это? Обычно отец не довольствовался копиями. На ум тут же снова пришел подвал. Рука метнулась к карману, выудила оттуда маленькую записку.
1
Очевидно, речь идет о картине норвежского художника-экспрессиониста Эдварда Мунка «Крик»,
«Хелен Морган» – вот что было написано там неровным отцовским почерком. Поглядев на стоявшие рядом с именем цифры, Патрик попытался припомнить, как попасть в кабинет, где находился телефон.
5. Флоренция, около 1500 г.
Сегодня в нашем доме после обеда появился молодой человек. Элегантно одетый, на воротнике – рысий мех. Роскошные кудри, щеки – словно персики, полные розовые губы. Взгляд уверенный, словно у принца. Сначала я принял его за одного из учеников и хотел уже сделать выговор из-за того, что он явился без предупреждения, но почему-то не смог. Это было так же невозможно, как превратить день в ночь. Так же невозможно, как не впустить смерть, если она решит явиться в ваш дом. И лишь тебе, мой дневник, я доверю свои мысли, прекрасно зная, что ты никому и никогда не откроешь их. Я не мог сделать этого, поскольку ждал его всю свою жизнь. Он не ученик, и он не принц.
Что-то в глубине души подсказывает мне, что он не из этого мира.
И поэтому я впустил его.
6. Бостон
В лицо ей дул теплый осенний ветерок. Она делала глубокие вдохи, буквально чувствуя, как рассасывается образовавшийся в животе комок. Вокруг нее в парке яркими красками пылали листья деревьев. Походя она отметила молодую парочку, ворковавшую на одной из скамеек. Бабье лето вдруг показало себя с самой лучшей стороны и окутало город атмосферой романтики.
Будучи ученой, Хелен разбиралась в феноменах природы. Из-за того, что ночи были холодными, а дни – по-прежнему теплыми, деревья в это время года вырабатывают вещество, блокирующее влагообмен между ветвями и листьями. Следствием этого становится резкое снижение содержания хлорофилла в листьях, а сахар окрашивает их в самые теплые цвета. Химический процесс, не более того. Впрочем, как и любовь. Хелен почти сумела убедить себя таким биологически-рациональным объяснением, однако ей вдруг стало тяжело на сердце. Как ни хотелось ей этого, как ни цеплялась она за идеалы науки, оставаться по-настоящему рассудительной и благоразумной не получалось. Так же, как и тогда, когда она обязала Бетти хранить молчание относительно результатов МРТ.
– Почему? В этом же нет ничего постыдного, – удивилась Бетти и тем самым преступила невидимую для всех, кроме Хелен, границу. Ее тело принадлежит ей, и именно она будет решать, с кем делиться медицинскими снимками ее мозга, а с кем – нет.
В конце концов она попросила Бетти, как коллега коллегу, сохранить все сказанное в тайне. Затем в комнату вошел Клод, и разговор резко оборвался. Заметив, что при его появлении воцарилась тишина, он даже немного обиделся.
– Вы что, поссорились, что ли? – спросил он, и обе улыбнулись его смущению.
Затем Хелен взяла отгул на оставшуюся часть дня, предварительно убедившись, что все записи об испытании с ее участием стерты.
И вот теперь она чувствовала себя подавленно. Голова болела, как часто бывало после громких звуков. Она помассировала переносицу большим и указательным пальцами. Потом нужно будет выпить таблетку, а лучше две.
– Мое тело принадлежит мне, – негромко повторила она слова, которые недавно сказала Бетти.
Так бывало не всегда. Может быть, поэтому ей нелегко позволить кому-то проникнуть в тайны ее тела? Может быть, поэтому она так резко отреагировала на любопытство Бетти? Опасалась, что снимок ее мозга пойдет по рукам? На миг она представила себе обложку журнала «Вог» с фотографией ее собственного мозга, затем зажмурилась, чтобы отогнать прочь нежелательный образ. Хелен вздохнула, подставила лицо солнечным лучам, почувствовала тепло на лбу и понадеялась на то, что ультрафиолетовые лучи сожгут ее мрачные мысли.