Virtuality
Шрифт:
Он не такой красивый, этот кабинет Алевтины Александровны. И здесь нет приёмной. Нет секретарши. Просто сразу кабинет. И не такой светлый. И её стол не такой красивый. Я говорю:
— Ваш кабинет, он немного попроще, чем у Дмитрия Валентиновича.
Нарколог говорит:
— Да, конечно, ведь я не владелец этой клиники.
Крылов что, владелец этой клиники?
Я спрашиваю:
— Вы имеете в виду, что…
— Да, доктор Крылов — владелец этой клиники, — перебила меня тётка.
Он не только мой спаситель, этот мой персональный Иисус, он ещё и бизнесмен.
Достаю ежедневник и записываю: «Я эгоистка».
Убираю ежедневник в сумочку. Спрашиваю:
— Разве эта информация не конфиденциальна?
— Вообще, да, но у наркоманов обычно плохая память.
— А вы уверены, что я наркоманка?
— Скоро проверим.
Надо же, я только переступила порог, а меня уже назвали наркоманкой. Неужели это правда? Как-то не хочется быть наркоманкой. Уж лучше педофилкой. Или клептоманкой. Или параноиком. Можно даже некрофилкой. Всё равно это лучше, чем быть торчком.
Нарколог просвечивает мои глаза фонариком. Сначала один глаз, потом другой. Проверяет зрачки на какую-то там реакцию.
Раз зрачок, два зрачок.
Снова и снова.
Она говорит:
— Положите руку на стол.
Я делаю то, что она сказала. Она затягивает мою руку резиновым жгутом, убирает фонарик, одевает резиновые перчатки, достаёт бутылёк со спиртом и ватный тампон из ванночки с надписью «Стерильно». Смачивая тампон спиртом, она говорит:
— Поработайте рукой.
Я сжимаю кулак. Сжимаю и разжимаю. Снова и снова.
Алевтина Александровна протирает тампоном мою руку, берёт большой шприц и говорит:
— Не смотрите.
Не знаю, боюсь ли я крови на самом деле. Скорее, я боюсь того, что не знаю точно, боюсь я крови или нет. Мне страшно, но всё равно я не отвожу глаза. Я хочу проверить.
Мне интересно.
Потому что я ничего не помню.
Даже когда мы предполагаем, что правда ужасна, мы всё равно стремимся её узнать.
Мы — правдомазохисты.
Я чувствую, как у этой перестройняшки-недокоровы воняет изо рта. Какой-то то ли гнилью, то ли говном. Запах, похожий на карбид. Даже не знаю, что из этого хуже. Но вони это не меняет.
Нарколог вставляет шприц мне в вену. Начинает выкачивать мою кровь. Мои маленькие частички меня. Медленно лишать меня жизни. Моя кровь почти чёрного цвета. Но это не имеет никакого значения. Более приметно то, что я нахожу эту ситуацию очень знакомой.
Нет, я серьёзно. Как будто у меня уже брали кровь из вены.
И не просто брали, а достаточно часто брали.
Я что, донор?
Этого мне только не хватало.
А вообще, это даже интересно, пытаться восстановить свою жизнь по кусочкам. Я как будто снова впала в детство, я наверняка буду узнавать всё постепенно. Узнавать и удивляться. Скольким людям выпадает такой шанс, снова удивиться жизни? Думаю, не очень многим. Ну, относительно немногим. А я это сделаю. Во всяком случае, мне этого хочется.
Реалити-шоу: «Познай себя».
Всё. Доктор-с-вонючим-ртом
Села в коридоре, достала ежедневник и записала: «У меня часто брали кровь из вены».
Ещё ниже: «Я донор?»
На выходе на улицу я столкнулась с какой-то бабкой. Не специально, случайно. Она сказала своим шамкающим беззубым ртом:
— Ошторожнее, милочка. Ошторожнее.
И.
Шок.
Не может быть.
Да, точно.
Я вспомнила.
Милочка.
Ловите момент.
Я вспомнила, где я слышала это слово.
Что там было дальше?
Пока мама бухала и тусовалась где-то со своими друзьями, я всерьёз ушёл с головой в учёбу. Это дело мне нравилось, мне было очень интересно узнавать что-то новое. И каждый раз, когда я что-то узнавал, я хотел узнать ещё и ещё. Но наибольший интерес во мне вызывали люди, поэтому, подходя всё ближе к концу школы, я твёрдо решил стать психотерапевтом. Выбрал несколько институтов, начал готовиться к поступлению. Закопался в горе книг, которую через полгода успешно разгрёб.
И поступил.
В то время, пока я учился — к счастью, ты не застала то время, — профессия психотерапевта была в нашей стране ещё не столь популярной. Психологи в советское время были своего рода гетто, их практически не было. Их обходили стороной, а посещение психотерапевта автоматически вешало на пациента ярлык сумасшедшего. Удивляться тут нечему: зачем нужны психологи и психотерапевты, если образ мышления формировало правительство? Я, однако, как-то не слишком сильно задумывался о моральных аспектах выбранной мной профессии: я чувствовал, что выбрал своё дело, дело, которому решил посвятить жизнь. Я чувствовал, что дастся оно мне довольно легко, во всяком случае, гораздо легче, чем что-либо другое.
Всю мою жизнь девочки считали меня красивым парнем, и, поверь, я пользовался этим на всю катушку. Поклонниц у меня было довольно много, а то, что я был умён и постоянно, помимо учёбы, занимался плаванием, только лишь пополняло список моих плюсов. Нет, я не хвалюсь, просто стараюсь изложить всё максимально искренне. И нет, какого-то тупого цинизма во мне не было, ведь отец, при жизни, будучи человеком мудрым и адекватным, вложил в меня азы классического воспитания. Просто я встречался с девочками, а в случае расхождения интересов по обоюдному согласию расставался. И никто не был в обиде. Во всяком случае, мне так казалось.
Так я и жил: с головой в учёбе, а телом с многочисленными подругами. Пока однажды, примерно за три месяца до наступления моего совершеннолетия, благодаря своей пагубной привычке то и дело припадать к горлышку, мама окончательно не съехала с катушек.
Мы выходим из метро. Наверх. На свежий воздух. На улице весна. Центр. Здесь теплее, чем у нас, на окраине.
Гетто.
Мы идём какими-то переулками. Ощущаю себя здесь каким-то лишним. Ненужным.
Во рту привкус горечи от дыма сигарет.