Virgo Regina

Ахэнне

Дом пуст. Доминику не потребовалось бродить и аукать по комнатам, чтобы понять это.

'А мне некуда идти'.

Рваная одежда (с лучами солнца она не стала целее, в чем Доминик и убедился), дверь закрыта.

Куда делся Теодор? Отрабатывать у своей хозяйки, скорее всего. 'Мальчик на день', или у него смены — дневная, ночная… и все-таки, неясно, зачем ему домашний питомец-третьесортник?

Любовник, уточнил Доминик, вспоминая ночные подробности; да, было замечательно — элитники умеют доставлять удовольствие, но…

Неправильно.

Альтаир

хвастался, что никогда не спал с мужчиной.

А Натанэль влюбился (или воспользовался?) Камиллом.

Влюбились или воспользовались им?

Доминику не хотелось возвращаться к тягостным раздумьям, словно ковыряться гвоздем в скважине электронного замка: все равно код не подберешь. Дом Теодора был чистым и аккуратным, но кое-где лежала пыль, а полы можно и помыть.

Дела по хозяйству отлично отвлекают.

Когда Теодор вернулся — обнаружил идеальный порядок и приготовленный обед. По своему обыкновению вздернул бровь:

— Зачем это все?

Доминик пожал плечами:

— Должен же я был отблагодарить.

Теодор покачал головой, обнял своего 'подопечного', уткнулся кончиком носа в ключицы:

— Мне в самом деле повезло. Что я встретил тебя.

Сухость в горле, обрывки вчерашней ночи искрят оборванными проводами. Доминик выложил все, физически и духовно. Словно моллюск раздвинул створки раковины, обнажив беззащитную мякоть.

Осталось последнее.

Полюбить.

— Теодор…

Тот пробормотал, не отрываясь, но Доминик ощутил улыбку в интонации:

— Можешь звать меня сокращенно — Тео.

— Тео. Я правда не пойму, что ты во мне нашел, ну и вообще…

Теодор коснулся языком губ. Потом отстранился, удерживая за плечи:

— Тебя. Я нашел тебя.

И, разрывая контакт, не дав осмыслить до конца:

— Кстати, я принес одежду. Не ходить же тебе в лохмотьях.

*

За две недели Доминик окончательно поверил Теодору. Спокойные две недели, самые чистые и светлые в его жизни; благодарность постепенно сменялась чем-то большим. Доминик не верил в Любовь (непременно с заглавной буквы); попросту не имел подобного опыта. Теперь… что-то чувствовал.

Для удобства обозначал именно любовью.

Без Теодора он тосковал, с ним — чувствовал себя счастливым, если только состояния спокойной константой радости именуется счастьем. Вздрагивал и задерживал дыхание от прикосновений Теодора; наслаждался, перебирая его волосы, целуя в тонкие губы, принимая его ласки.

Доминик хотел, чтобы ничего не менялось. Чтобы они жили вдвоем в небольшом доме в сердцевине города, среднего уровня; чтобы ни чужаки, ни сама Королева не тревожили их.

Они ни разу не произнесли сакральное 'люблю', словно страшились вслух назвать неизлечимый диагноз. Как будто симптомы не говорят за себя.

Неправильно — элитнику любить третьесортника. Неправильно — третьесортнику надеяться на любовь элитника.

Но законы и логика разрушилась, будто трухлявая стена от чугунного орудия — в момент, когда Доминик сбежал от госпожи

и воли Королевы. Его не хватились и не объявили в розыск, хотя он пока остерегался выходить на улицу под вездесущие камеры. Впрочем, его устроило бы жить хоть сто лет, хлопоча по хозяйству дома, поддерживая идеальный порядок и не сталкиваясь с окружающим миром. К коему особой приязни не питал.

Устроило бы?

Теодор порой задерживался до вечера, сумерки плотным киселем заливали окна, ползли по полу и стенам. У сумерек душа одиночества. И поскольку вечером все дела закончены, Доминику становилось неуютно, хотелось бежать на улицы, искать своего покровителя; здравый рассудок удерживал его от подобных безумств, но ядовитые побеги тоски прорастали быстро, за каких-то полчаса.

В такие моменты Доминик становился у большого ромбовидного окна, клал ладони на подоконник и пел.

Кажется, он зарекся петь? Никому не нужный талант едва не отправил его в ад. Поначалу Доминика тянуло вырезать голосовые связки — схватить нож и чиркнуть, будто спичкой, по горлу. Конечно, он был неспособен на такое.

К боли нельзя привыкнуть.

'Но ведь вместо путевки в ад я очутился у Тео'.

Сумеречная тишина казалась тягостной, невыносимой; нужно было сражаться с ней, а иного оружия, кроме собственного горла у него нет.

Итак, Доминик пел.

И Теодор услышал его.

Теодор стоял позади, как ему удалось не вспугнуть осторожного Доминика — неясно; он стоял позади и слушал, а затем три раза хлопнул в ладоши. Доминик немедленно сжался, чувство 'поймали, стыдно' всколыхнулось ярко, до холодного пота на лбу. Он напомнил себе: Тео не враг. Паника сменилась смущением.

— Ой… я не видел, что ты пришел.

— И хорошо. А то лишил бы меня такого удовольствия, — усмехнулся Теодор, привычно потрепал по щеке, — Тебе когда-нибудь говорили, что ты уникален?

— Я?!

— Конечно. Твой голос… видишь ли, когда-то, еще на Материнской Планете, высокие мужские голоса не были такой уж редкостью, но позже… Вся эта генетическая коррекция, стремление создавать солдат, а не людей искусства практически уничтожило таких, как ты.

Внезапно Теодор расхохотался.

— Тебя считали 'третьесортником', - сквозь смех проговорил он, — На самом деле ты стоишь сотни 'элитников'… и ты достоин большего, чем сидеть дома и готовить обед.

Доминик понял: Тео сулит перемены. Доминик не был уверен, что жаждет их, покой и постоянство — разве не к этому стремился всю жизнь?

И все-таки…

Доминик перехватил Тео за запястье:

— Ты знаешь, что я доверяю тебе. Теперь ты знаешь все, — 'почти', мысленно добавил он, прогнав жуткий образ Королевы, — Если желаешь — пользуйся и моим голосом.

— Не я, — уточнил Теодор. — Ты воспользуешься.

Завершая разговор, он поцеловал Доминика в губы.

А перемены явились вместе со следующим утром; Тео бесцеремонно растолкал Доминика часов в восемь, тот слегка похныкал, но подчинился.