Вильям Вильсон
Шрифт:
Таким образом, мало-помалу во мне укреплялся протест против его возмутительного надзора, и я с каждым днем все более и более ненавидел то, что считал с его стороны невозможною дерзостью. Я говорил уже, что в первые годы нашего товарищества, мои чувства к нему могли легко перейти в дружбу, но в продолжение последних месяцев моего пребывания в школе, хотя он и меньше надоедал мне своими обычными приемами поддразнивания, мое отношение к нему сделало поворот в сторону положительной ненависти.
Как мне кажется, ему удалось это заметить при одном обстоятельстве, и с тех пор он стал меня избегать, или старался сделать вид, что избегает.
Почти в то же время, если мне только не изменяет память, у нас произошла с ним бурная стычка, во время которой он, выйдя из рамок своей обычной сдержанности, говорил и поступал с совершенно несвойственной
Старый и обширный дом с своими бесконечными подразделениями заключал в себе несколько больших, соединявшихся между собой комнат, служивших спальнями для большей части учеников. Тем не менее (как это непременно и должно было быть в здании с таким запутанным планом), в нем находилась масса углов и закоулков, – которые в целях экономии изобретательный доктор Брансби тоже превратил в дортуары; но так как это были небольшие клетушки, то в них не могло помещаться больше одного ученика. Одну из таких маленьких комнат и занимал Вильсон.
Однажды ночью, в конце моего пятого года пребывания в школе и вскоре после ссоры, о которой я уже говорил, воспользовавшись тем, что все спали крепким сном, я встал с постели и с лампой в руке проскользнул по лабиринту узких проходов к комнате моего соперника.
Я очень долго придумывал, как бы сыграть с ним одну из тех злых штук, которые мне до сих пор не удавались. Я решил привести мой план в исполнение и дать ему почувствовать всю кипевшую во мне злобу.
Дойдя до его спальни, я вошел потихоньку, оставив лампу под абажуром у двери. Приблизившись к моему сопернику, я прислушивался к его ровному дыханию. Убедившись в том, что он крепко спит, я возвратился назад к двери, взял лампу и снова приблизился к его постели. Занавесы были спущены, я отдернул их бесшумно и медленно, чтобы привести в исполнение мое намерение; в это время свет упал на спящего, и одновременно с этим мой взгляд остановился на нем. Я смотрел на него и чувствовал, как цепенею и холодею от ужаса. Сердце мое билось, колени дрожали и невыносимый и необъяснимый испуг охватывал все мое существо. Судорожно дыша я поднес лампу еще ближе к его лицу… Неужели это были черты лица Виллиама Вильсона. Я знал, что это был он, но я весь дрожал, как в лихорадке, представляя себе, что я вижу не его черты лица. Что же такое было в них особенного, что могло смутить меня до такой степени? Я продолжал всматриваться в него, и у меня кружилась голова от тысячи бессвязных мыслей, возникавших в моем мозгу. Он не был таким, нет, конечно, он не казался мне таким в часы своего бодрствования. То же имя! те же черты лица! один и тот же день поступления в школу! И затем это упорное и необъяснимое подражание моей походке, моему голосу, моему костюму и моим манерам! Могло ли быть действительно, в пределах человеческой возможности, что то, что я видел теперь, было только результатом привычки к насмешливому подражанию! Дрожа от ужаса, я потушил лампу, вышел из комнаты и вскоре раз навсегда покинул эту школу, чтобы никогда в нее не возвращаться.
По прошествии нескольких месяцев, которые я провел у моих родителей в полной праздности, я поступил в Итонский коллеж. Этот короткий перерыв был совершенно достаточен для того, чтобы ослабить воспоминание о событиях в школе Брансби, или, по крайней мере, произвести заметное изменение в характере тех чувств, которые внушали мне эти воспоминания. Действительность, трагическая сторона драмы для меня больше не существовала. Я уже находил теперь некоторые основания сомневаться в свидетельстве моих чувств и почти всегда, припоминая мои приключения, удивлялся безграничности человеческого легковерия и смеялся над богатой силой воображения, унаследованной мной от моих предков. Жизнь, которую я вел в Итоне, только способствовала
В мою задачу, во всяком случае, не входят описания моих отчаянных беспутств, которые нарушали все законы нравственности и ускользали от всякого наблюдения. Три безрассудных года, прожитых бесполезно, только укрепили во мне порочные привычки и подвинули ненормальным образом мое физическое развитие. Однажды, после целой недели, проведенной самым распутным образом, я пригласил к себе в комнату на тайную оргию компанию самых развращенных студентов. Мы собрались поздно ночью, потому что наш кутеж должен был продолжаться до самого утра. Вино лилось рекой и другие, может быть, более опасные соблазны тоже не были забыты нами, так что к тому времени, как начала заниматься заря и небо стало бледнеть на востоке, наши безумства и излишества достигли своего апогея. Доведенный до неистового возбуждения, разгоряченный картами и вином, я только что приготовился произнести непристойный тост, когда мое внимание было внезапно отвлечено тем, что одна из дверей внезапно открылась, и я услышал торопливый говор появившегося на пороге слуги. Он говорил, что меня ждет кто-то в вестибюле, и желает говорить со мной по спешному делу.
Находясь в состоянии особенного возбуждения от вина, этот внезапный перерыв скорее доставил мне удовольствие, чем удивил меня. Шатаясь, я бросился к двери и быстро очутился в вестибюле. В этом узком и низком помещении не горело ни одной лампы, и оно освещалось только слабым светом зари, проникавшем из стеклянного купола.
Не успел я переступить порог, как увидел фигуру молодого человека, почти моего роста, одетого в белый, сшитый по последней моде домашний костюм вроде того, какой был на мне в данную минуту; несмотря на слабый свет, я все это увидел сразу, хотя и не мог различить черт его лица. Только что я вошел в вестибюль, как он бросился ко мне и, схватив меня за руку нетерпеливым, властным жестом, прошептал мне на ухо: «Виллиам Вильсон». Эти слова моментально отрезвили меня.
В манере новоприбывшего, в нервном дрожании его пальца, который он держал на высоте моих глаз, было что-то такое, что страшно изумило меня; но мое волнение было вызвано не изумлением, а другим обстоятельством. В этих странных словах, произнесенных низким, свистящим голосом, было какое-то особенное значение и торжественность наставления. Кроме того, характер и тон этих простых, знакомых слогов, произнесенных таинственным шепотом, возбуждали в моей душе тысячи воспоминаний прошлых дней и пронизывали мою душу как бы электрической искрой. Но раньше, чем я мог придти в себя и собрать свои мысли, таинственный незнакомец исчез.
Хотя это происшествие и произвело сильное впечатление на мое расстроенное воображение, тем не менее, оно скоро улетучилось. Правда, в течение нескольких недель, я поочередно, то подвергал этот факт серьезному исследованию, то погружался в туман болезненных измышлений. Я не пытался опровергать существование странной личности, вмешивавшейся так настойчиво в мои дела и удручавшей меня своими услужливыми советами. Но кто такое, что такое представлял собою этот Вильсон? Откуда он явился? Какая была цель его появления? Я не мог ответить удовлетворительно ни на один из этих вопросов; – я только знал относительно него, что вследствие какого-то внезапного несчастья в его семье, он покинул школу доктора Брансби в тот же самый день, когда я бежал из него. По прошествии некоторого времени, я перестал об этом думать и все мое внимание было поглощено предполагаемым отъездом в Оксфорд. Там я достиг скоро возможности – благодаря честолюбивому расточительству моих родителей, позволившему мне вести дорогой образ жизни и предаваться столь приятной моему сердцу роскоши – соперничать в бросании денег с самыми богатыми наследниками великобританских графств.
При таких благоприятных условиях мой порочный характер стал проявляться все с большей и большей силой, и в безумном опьянении моих оргий я пренебрегал всеми обыденными правилами приличий.
Но я не буду останавливаться здесь на подробном описании моих беспутств. Достаточно сказать, что я превзошел Ирода в разврате и что, окрестив своим именем множество новых безумств, я сделал богатое добавление к длинному перечню пороков, царивших в то время в самом распущенном университете Европы.