Вильям Вильсон
Шрифт:
Но я бежал напрасно. Страшная судьба моя следовала за мною повсюду, и доказала мне, что ее таинственная власть только что началась. Едва я приехал в Париж, как получил новое доказательство, что ненавистный Вильсон и там вмешивался в мои дела. Годы проходили, и я не имел отдыха! Несчастный! В Риме, с какой неотвязчивой услужливостью привидения, он стал между мною и моими замыслами честолюбия! А в Вене! в Берлине! в Москве! Есть ли место, где бы я не нашел какой-нибудь грустной причины проклинать его? Пораженный паническим страхом, я, наконец, бежал от него, как
И вечно, вечно заглядывая внутрь души моей, я спрашивал: Кто он? Какая его цель? Но ответа не было. И тогда я разбирал старательно форму, методу, все отличительные черты его оскорбительных поступков; но и тут не мог найти никакой ясной причины. Странно, что во всех весьма частых случаях, где я находил его на своем пути, он расстраивал мои планы и предположения, которые, если бы они удались, непременно привели бы меня к какому-нибудь страшному результату! Жалкое оправдание, поистине, для такого самовластия! Жалкая насмешка над правами человека, над его свободной волей, отверженной с такой злобной настойчивостью!
Я еще заметил, что гонитель мой, уже с давнего времени подделываясь с непостижимым искусством к моей одежде, походке и прочему, старался всякий раз скрывать от меня свое лицо. Кто бы ни был этот Вильсон, подобное скрывательство казалось мне верхом причудливого сумасшествия. Мог ли он думать, что в остерегателе в Этоне, что в обличителе моего бесчестия в Оксфорде, что в разрушителе моих честолюбивых замыслов в Риме, моей мести в Париже и моей страстной любви в Неаполе, в Египте, – что в этом существе, в моем злейшем враге и злом гении – я бы не узнал Виллиама Вильсона, школьного товарища и соперника, ненавидимого и страшного соперника из училища доктора Брансби? Нет, невозможно!… Но поспешим к страшной развязке этой непостижимой драмы.
До сих пор в унизительном страхе я подчинялся его неограниченной воле. Чувство невыразимого подобострастия, с которым я привык глядеть на возвышенный характер, глубокую мудрость и наружное всемогущество Вильсона, соединенное с ощущением безотчетного ужаса, происходившего во мне от разных особенностей его непостижимого существа, поселили во мне идею моего совершенного бессилия, и потому слепого, боязливого повиновения, хотя исполненного горечи и отвращения к его тягостному господству. Но в последнее время, я совершенно предался вину, и его адское влияние на мой наследственный темперамент поджигало меня более и более, чтобы свернуть с себя это ненавистное иго. Я начал внутренно сопротивляться. И было ли то просто плод моего воображения, не знаю; но я начал думать, что настойчивость моего палача уменьшится по мере увеличивания моей собственной крепости. Во всяком случае, я ощутил в себе вдохновение какой-то пламенной надежды и хранил в душе моей отчаянное решение избавиться навсегда от владычества моего врага.
Это случилось в Риме, во время карнавала в 18…; я был на маскарадном бале во дворце неаполитанского герцога ди-Брогли. Я нил в этот вечер более обыкновенного, а удушливая атмосфера комнат, наполненных народом, и трудность
В бешенстве я быстро оборачиваюсь назад и хватаю за горло моего вечного преследователя. Как я и ожидал, он был точно в таком же костюме, как и я: голубой бархатный испанский плащ, с пунцовым кушаком, на котором была привешена шпага. Черная атласная маска совершенно закрывала его лицо.
– Несчастный! – закричал я голосом, исполненным бешенства и злобы, и каждое слово, которое я произносил, разжигало меня еще более. – Несчастный обманщик! Проклятый злодей! Ты не будешь более за мной следовать, ты не загоняешь меня до смерти! Пойдем, или я тебя убью на месте!
И я, не выпуская его из рук, продрался сквозь толпу, в небольшую комнату, находящуюся возле маскарадной залы.
Войдя туда, я с бешенством оттолкнул его от себя, так что он полетел на другой конец комнаты. Я запер дверь и закричал врагу моему, чтобы он стал в оборонительное положение. Он колебался с минуту, потом со вздохом, молча обнажил шпагу.
Поединок длился недолго. Я был в страшно-воспаленном состоянии и чувствовал в руке своей неотразимую силу. В несколько минут я его придвинул к стене, а там с жестокостью дикого зверя вонзил в грудь его несколько раз мою шпагу.
В это мгновение кто-то дотронулся до ручки дверей. Я кинулся предупредить всякого рода вмешательство и тотчас же оборотился к моему умирающему врагу. Но может ли человеческий язык выразить мое удивление, мой ужас при виде, который представился глазам моим! Краткое мгновение, в продолжение которого я оборачивался к двери, было достаточно, по-видимому, чтобы произвести некоторое изменение на другом конце комнаты. Огромное зеркало вдруг очутилось там, где я прежде не видал и следов его; и когда, пораженный ужасом, я приближался к этому зеркалу – мое собственное изображение, но бледное, окровавленное, двигалось ко мне на встречу медленными неверными шагами.
Я сказал: мне это так показалось; но в самом деле это было иначе. То был мой страшный двойник Виллиам, стоящий передо мною в предсмертных судорогах. Его маска и плащ свалились. И что же? Не было нитки в его остальной одежде, ни черты в его открытом лице, которые бы не были мои, торжественно мои, в неотразимой действительности!
То был Вильсон, но Вильсон, которого голос уже не исходил шепотом, так что я думал, что слышу себя, когда он сказал мне:
– Ты победил, я умираю. Но с этой минуты и ты тоже умер, умер для света, для неба и для надежды! Во мне ты жил. Пойми же, что моею смертью, что в этом изображении, которое есть твое собственное, ты убил самого себя.