Виллет

Бронте Шарлотта

Все это было бы прекрасно, если бы милые, ненавязчивые проявления радости не сопровождались определенным своеволием в оплате того, что сам он называл долгами. Когда на его благо трудилась матушка, он благодарил бурным излиянием живого, веселого, насмешливого, шутливого, любящего нрава – еще более щедрым, чем обычно, – если же обнаруживалось, что к работе приложила руки и прилежание Люси Сноу, то признательность выражалась в каком-нибудь приятном времяпрепровождении.

Меня часто изумляло его блестящее знание Виллета. Знакомство не ограничивалось открытыми улицами и проникало в галереи, залы и кабинеты. Волшебные слова «Сезам, откройся!» он умел произнести перед каждой дверью, каждым музеем, каждой комнатой, хранившей нечто священное с точки зрения искусства или науки. От науки я всегда держалась в стороне, однако к искусству невежественный, слепой инстинкт обожания неизменно привлекал. Мне нравилось ходить в картинные галереи и оставаться там в одиночестве, поскольку видеть и чувствовать в компании я не умела и в незнакомом обществе, при постоянной необходимости поддерживать беседу на сиюминутные темы, уже через полчаса едва не лишалась чувств от физической усталости и полного умственного истощения. Еще ни разу не встречала хорошо

воспитанного ребенка, а тем более образованного взрослого, не способного пристыдить меня устойчивостью интеллекта под пыткой наполненного светскими разговорами посещения картин, исторических мест, зданий или других достопримечательностей. Доктор Бреттон стал лучшим на свете гидом: привозил меня в галерею рано, пока залы еще не переполнились публикой, оставлял на два-три часа и забирал, завершив свои дела. Я же тем временем пребывала в состоянии блаженства – не всегда в восхищении, но всегда в заинтересованном изучении, раздумье, а порой и в рассуждении. В начале таких посещений ощущалось некоторое непонимание, а следовательно, происходила борьба между желанием и возможностью. Первый из соперников требовал одобрения там, где считалось необходимым восхищаться, в то время как второй стонал от полнейшей неспособности соответствовать требованиям. В таком случае его осуждали, подстегивали, призывали воспитать вкус и отточить интерес, но чем больше его ругали, тем меньше он соглашался уступить. Постепенно обнаружив, что добросовестные усилия порождали редкую усталость, я задумалась, нельзя ли как-нибудь избавиться от тяжкого труда, пришла к положительному решению и позволила себе роскошь спокойного безразличия перед девяноста девятью из сотни выставленных картин.

Оказалось, что по-настоящему оригинальные и талантливые произведения живописи так же редки, как оригинальные и талантливые книги. Стоя перед подписанными великими именами шедеврами, я без дрожи говорила себе: «Это совсем не так, как в природе. Естественный дневной свет даже в бурю не бывает таким мутным, каким передан здесь, под небом цвета индиго. Да и этот цвет индиго вовсе не похож на небо, как не похожи на деревья прилипшие к нему темные водоросли». Несколько очень хорошо изображенных, довольных жизнью толстых женщин совсем не показались мне богинями, которыми себя вообразили. Много десятков замечательно исполненных маленьких фламандских картин, а также незаменимых в модных буклетах рисунков, демонстрирующих различные костюмы из лучших тканей, свидетельствовали о причудливо примененном похвальном трудолюбии. И все же здесь и там проглядывали умиротворявшие совесть фрагменты правды и появлялись радовавшие взор проблески света. В горной метели ощущалась великая сила стихии, а солнечный южный день воспевал величие природы. Выражение лица на этом портрете свидетельствовало о глубоком проникновении в характер персонажа, а образ героя исторической картины живым сыновним сходством доказывал безусловную гениальность мастера. Подобные редкие исключения я любила и встречала как дорогих друзей.

Однажды в тихий ранний час я оказалась в некой галерее перед картиной величественных размеров, выставленной в самом благоприятном свете, огражденной защитной лентой и снабженной банкеткой для восторженных знатоков – на тот случай если, падая с ног от долгого созерцания, они пожелали бы закончить процесс сидя. Судя по всему, эта картина считала себя королевой коллекции.

На полотне была изображена женщина – на мой взгляд, значительно крупнее, чем в жизни. Я прикинула, что, если эту леди поместить на пригодные для такого груза весы, она потянет на четырнадцать, а то и все шестнадцать стоунов [168] . Героиня картины наверняка очень хорошо питалась. Чтобы достичь подобных габаритов и изобилия плоти, надо очень много есть и пить. Дама непонятно почему полулежала на диване, хотя был явно день, да и выглядела особа вполне здоровой и полной сил, так что вполне смогла бы работать за двоих поварих. Непонятно, зачем убивать время, валяясь на диване, если можно прилично одеться – в достойно прикрывающее пышные телеса платье – и чем-нибудь заняться. Из обилия ткани – я бы сказала, ярдов тридцати – она умудрилась соорудить абсолютно непригодный костюм. К тому же беспорядок в комнате выглядел непростительным: горшки и кастрюли – очевидно, следует сказать «вазы и кубки» – валялись на самом виду, на переднем плане. Здесь же почему-то оказались разбросанные цветы, а беспорядочно смятая портьерная ткань загромождала диван и создавала хаос на полу. Обратившись к каталогу, я выяснила, что необыкновенная картина называется «Клеопатра».

168

Около 102 кг (1 стоун – 6, 35 кг). – Примеч. ред.

Итак, я сидела перед Клеопатрой в легком недоумении (кто-то позаботился о банкетке, и я решила, что могу позволить себе немного отдохнуть): кое-какие предметы – в частности, розы, золотые кубки, драгоценности и прочее – написаны очень мило, но в целом картина представляет собой грандиозный вздор.

Тем временем недавно почти пустой зал начал заполняться публикой. Не обращая внимания на это обстоятельство (поскольку оно меня не касалось), я продолжала сидеть, но скорее для того, чтобы отдохнуть, чем из-за желания рассмотреть толстую смуглую царицу. От нее я скоро устала и перевела взгляд на симпатичные маленькие натюрморты: полевые цветы, фрукты, выложенные мхом птичьи гнезда с крошечными яйцами, похожими на жемчужины в прозрачной морской воде. Вся эта изящная красота скромно расположилась под грубым нелепым полотном.

Неожиданно кто-то легонько похлопал по плечу. Вздрогнув, я обернулась и увидела склоненное лицо – хмурое, едва ли не возмущенное.

– Que faites-vous ici? [169] – прозвучал сердитый голос.

– Развлекаюсь, месье.

– Vous vous amusez! Et a quoi, s’il vous plait? Mais d’abord, faites-moi le plaisir de vous lever: prene mon bras, et allons de l’autre cote [170] .

Я поднялась. Месье Поль Эммануэль вернулся из Рима гордым собой и полным свежих впечатлений, однако вновь обретенный лавровый венок не прибавил терпимости

к неповиновению.

169

Что вы здесь делаете? (фр.)

170

Развлекаетесь! Каким же образом, позвольте спросить? Но для начала доставьте удовольствие вас поднять: примите мою руку, и отойдем в сторону (фр.).

Едва мы пересекли зал, профессор потребовал:

– Разрешите проводить вас к спутникам.

– У меня их нет.

– Вы что, здесь одна?

– Да, месье.

– Вообще без сопровождения?

– Нет, месье: меня проводил сюда доктор Бреттон.

– Доктор Бреттон и, разумеется, его матушка?

– Нет, только он.

– И что, посоветовал вам посмотреть эту картину?

– Ни в коем случае. Я сама ее обнаружила.

Волосы месье Поля, как всегда, были острижены чрезвычайно коротко, иначе наверняка встали бы дыбом. Начиная понимать направление его мыслей, я с удовольствием хранила невозмутимость, намеренно его раздражая.

– Просто поразительно! – воскликнул профессор. – Singulieres femmes que ces Anglaises! [171]

– В чем дело, месье?

– Дело! Как можете вы, молодая особа, сидеть и преспокойно, словно мужчина, рассматривать эту картину?

– Картина безобразная, но не понимаю, почему мне нельзя на нее смотреть.

– Хорошо, хорошо! Не будем больше об этом говорить. Но вам не следует находиться здесь в одиночестве.

– А что делать, если у меня нет компании – спутников, как вы говорите? К тому же какая разница, одна я или с кем-то? Никто мне не мешает.

171

Что за странные женщины эти англичанки! (фр.)

– Taisez-vous, et asseyez-vous la – la! [172]

Он демонстративно поставил стул в самый темный угол, перед самыми унылыми картинами.

– Но, месье…

– Mais, Mademoiselle, asseyez-vour, et ne bougez pas – entendez-vous? – jusqu’a ce qu’on vienne vous chercher, ou que je vous donne la permission [173] .

– Quel triste coin, – воскликнула я, – et quelles laids tableaux! [174]

172

Молчите и сидите здесь – здесь! (фр.)

173

Но, мадемуазель, сидите и не двигайтесь – слышите? – до тех пор, пока за вами не придут или пока я не разрешу выйти (фр.).

174

Какой тоскливый угол, и какие безобразные картины! (фр.)

Картины – действительно безобразные – представляли собой серию из четырех полотен, озаглавленную в каталоге «La vie d’une femme» [175] , и были написаны в странном стиле: вялом, лишенном жизни, бледном и формальном. Первое полотно представляло девушку, выходящую из церкви с молитвенником в руке, в очень строгом платье, с опущенным взглядом и плотно сомкнутыми губами – образ отвратительной юной лицемерки. Второе называлось «Mariee» [176] и изображало особу в длинной белой фате, преклонившую колени в своей комнате, на скамеечке для молитвы, плотно, палец к пальцу, сжав ладони, мерзко закатив глаза, так что остались видны одни белки. На третьем – «Jeune Mere» [177] – женщина печально склонилась над толстым рыхлым ребенком с похожим на больную полную луну лицом. Четвертое называлось «Veuve» [178] и демонстрировало женщину в трауре, которая держала за руку девочку – тоже в черном платье. Обе сосредоточенно рассматривали элегантный французский памятник, воздвигнутый в углу неизвестного кладбища. Все четыре ангела выглядели серыми и мрачными, как грабители; холодными и вялыми, как призраки. Разве можно жить с такими женщинами – неискренними, бескровными, безмозглыми ничтожествами с дурным нравом? Они ничем не лучше ленивой гигантской Клеопатры.

175

«Жизнь женщины» (фр.).

176

«Невеста» (фр.).

177

«Молодая мать» (фр.).

178

«Вдова» (фр.).

Трудно было долго смотреть на эти шедевры, а потому как-то само собой получилось, что я отвернулась и принялась разглядывать галерею.

Напротив царицы, от которой меня прогнали, к этому времени уже собралась целая толпа. Почти половину ее составляли леди, однако позднее месье Поль объяснил мне, что все это дамы, которым позволено рассматривать то, на что ни одна девушка не смеет даже взглянуть. В ответ я прямо заявила, что не могу согласиться с этой теорией, поскольку не вижу в ней смысла, однако месье Поль с обычной категоричностью приказал мне замолчать и немедленно осудил невежественное безрассудство. Должно быть, никогда прежде на профессорскую кафедру не поднимался более деспотичный человек. Кстати, я заметила, что сам он смотрел на запретную картину очень долго и с явным интересом, не забывая, впрочем, время от времени поглядывать в мою сторону, чтобы убедиться, выполняю ли я приказ и не нарушаю ли установленных границ. Спустя некоторое время он снова оказался рядом и пожелал узнать, не болела ли я, по виду решив, что болела.