Вилла «Амалия»
Шрифт:
– Вот родили бы ребенка и были бы сейчас вместе.
– Ну конечно, – ответила она.
– Только более зависимые друг от друга, – бросила Вери.
– И более несчастные, – добавила Анна.
– Не факт, – возразила Вери. – Дети преображают женщин и мужчин, которые думают, что это они их создали.
– Во всяком случае, жили бы как люди, без проблем, – сказал Жорж.
– И без иллюзий, – пробормотала Анна.
– А разве это возможно? – подхватила Вери, также вполголоса.
– Не копались бы в себе, были бы сговорчивей, –
– Это уж точно.
Она не смогла подняться с места. Так и просидела в первом ряду с начала до конца погребальной мессы.
Кюре изрекал банальные, умиротворяющие фразы, которые казались ей оскорбительными.
В течение всей службы она ни разу не открыла глаза.
Когда она вышла на церковную паперть, к ней потянулась первая вереница соболезнующих.
Мать завещала похоронить ее в сорока километрах отсюда, в могиле ее собственной матери, в родной деревне ее матери.
Она почувствовала прелый запах вскопанной земли. Земля была свалена в кучу на краю старой открытой могилы, возле каменного надгробия.
Ей пришлось выслушать еще одну порцию утешений. Но на сей раз процессия оказалась гораздо короче.
Это было маленькое бретонское кладбище с часовней в центре; рядом пролегало национальное шоссе.
Молочные и овощные фургоны с грохотом проносились мимо, чуть снижая скорость, чтобы вписаться в поворот.
Она бросила в могилу горсть земли. И опять стала принимать соболезнования.
К ней подошел кюре. Он указал на роскошную машину, стоявшую на обочине национального шоссе.
Кто-то хотел поговорить с ней.
– Кто это? – спросила она.
И вдруг ее осенило. От этой внезапной догадки у нее подкосились ноги. Но она не обернулась.
– Нет, не хочу, – сказала она. – Передайте ему, что я не хочу.
Не удержавшись, она все-таки оглянулась. И увидела старика, который ковылял к ней дрожащей походкой, опираясь на палку. Она отпрянула и кинулась бежать. Со стоном покинула кладбище.
Часть четвертая
Глава I
Совсем маленький, тщедушный старичок. Ему было уже за девяносто. Лицо скукоженное, как печеное яблоко. Абсолютно седые, зачесанные назад волосы набриолинены, но их слишком короткий упрямый ежик все равно слегка вздымался на макушке. Бледные глаза. Он говорил сухо. Не пожелал идти в деревню. Не пожелал снова увидеть дом, выходивший на пляж.
На пристани какой-то рыбак продавал лангустов.
– А ну-ка, пойдем, дочь моя. Я проголодался. Обожаю лангустов.
Они зашли в кафе, тут же на пристани, рядом с рыбаком. В зале стоял оглушительный гомон. Они сели в уголке, возле бильярда.
Он начал с того, что с невероятной жадностью съел своего лангуста.
– Почему ты не сохранила мою
Она беспомощно пожала плечами.
– Знаешь, некоторые твои пьесы я нахожу просто прекрасными, – поспешно сказал он.
Она плачет.
– Папа, я часто думала вот о чем: ты сражался во время войны?
Он поднял свой бокал. И залпом выпил до дна вино с Луары, которое в нем было.
– Нет. Они все были антисемитами – коммунисты, сопротивленцы, фашисты, роялисты. Я прятался. Мечтал только об одном – как бы уехать. Отъезд был единственным спасением. И так всю жизнь. Видно, такая уж у меня доля – всю жизнь бежать, спасаться.
– Я знаю.
– Что ты можешь знать?!
– Знаю, потому что сама вечно бегу и спасаюсь, в точности как ты.
– Да, мне удалось сбежать. Я хотел пожить еще хоть немного. Музыка всюду помогает заработать на кусок хлеба. Во всем мире есть свадьбы и похороны. Но то, чем занимаюсь я, называется «muzak». A то, что создаешь ты, зовется музыкой.
– Неправда!
– Правда. Впрочем, какая разница – если учесть конечный результат. Музыканты вроде тебя или меня могут клянчить монетки, сидя на любом мосту, в любом месте земли.
– Ты не дашь мне сигаретку?
– Пожалуйста.
Он взял сигарету из ее пачки «Lucky». И сказал:
– Я всегда вытаскивал себя из депрессии лишь с помощью самых обыденных вещей. Мне удавалось держаться на плаву только благодаря тому, что я заполнял каждый час своей жизни скрупулезной работой. Хотя, говоря о заполнении часов, я преувеличиваю. На самом деле я сражаюсь с временем, дробя его на получасовые отрезки.
– Ну, значит, я и впрямь твоя дочь.
– Ты была бы впрямь моей дочерью, если бы провела жизнь в одиночестве, как я.
– А кто тебе сказал, что я не провела ее в таком же одиночестве, как ты, – если это действительно так?! Что ты обо мне знаешь? Ты ведь никогда мной не интересовался.
– Не кричи! Ненавижу, когда кричат!
– Что хочу, то и делаю. Хочу кричать – и буду. Я считаю, что ты должен был остаться с нами. Ты мог остаться. Ты мог бы остаться. Или, по крайней мере, прислать хоть какую-то весточку. Как поступают все. Не оставлять маму в полном неведении. Присылать ей хотя бы открытки на Рождество! Или на День благодарения! Или на Рош-а-Шана!
– О, ты помнишь праздник Рош-а-Шана?
Она не ответила.
– В общем, мог бы вести себя как все нормальные люди!
– Нет. Нет. То, что ты говоришь, неверно. Я никогда в жизни не встречал нормальных людей, дочь моя.
– Ты слишком часто говоришь «дочь моя» человеку, которого никогда не видел.
Но он повторил:
– На свете нет никакой любви. И никакого нормального существования.
– Вот это я как раз могу принять.
– Дочь моя, на свете есть еще много вещей, которые тебе нужно принять.