Вилла «Амалия»

Киньяр Паскаль

– И от человеческой алчности, – добавил я.

– Вот я и нашла такое место, – продолжала Анна. – Нашла свою отдельную комнату, длинную комнату, выходящую прямо на море. Хотите ее увидеть?

– Да, – мгновенно ответила Жюльетта.

– Тогда я покажу вам то, что нашла. И Анна встала.

– Минутку, я только допью свой кофе, – сказал я. – Кто хочет еще кофе?

Без кофе я просто жить не мог. Лишь после пяти-шести чашек мое сердце при мысли о жизни начинало биться сильней.

– Делай что хочешь, но позволь уж и нам делать то, чего мы желаем! – провозгласила Жюльетта.

– Мне еще чашечку кофе покрепче, – сказал я

хозяйке, стоявшей на пороге.

Жюльетта заказала графин местного белого вина, встала, подошла к Анне.

И начала разглаживать обеими ладонями ее лицо.

– Вам необходимо отдохнуть. У вас такой вид, словно вы с того света явились, – сказала она.

– Всегда приятно услышать такое, – бросила Анна Хидден.

– Я не то хотела сказать. У вас такой вид, словно вы явились не из Италии, а откуда-то еще.

– Вот это похоже на правду.

Но молодая женщина все не унималась.

– Откуда же у вас такое лицо?

Анна отвела от себя ее руки. Жюльетта резким движением налила себе холодного белого вина, выпила два бокала подряд. Потом женщины вышли. Я пошел за ними следом, успев до этого проглотить еще три чашки кофе.

Один эспрессо.

Потом ристретто.

Потом сукчинто. [11]

Такова была традиционная последовательность.

Мы поднялись по крутой тропе.

11

Ристретто, сукчинто – кофе двойной и тройной крепости (um.).

Я задремал в кресле.

Проснувшись, я обнаружил, что они сидят на надувном матрасе, оставленном на лужайке для Лены. Они провели там весь вечер, держась за руки и рассказывая друг дружке свою жизнь.

Глава II

Стены квартиры, которую я снимал на Траверса-Кампо, были тщательно выкрашены зятем владельца в красивый шелковисто-серый цвет. А панели, двери, ставни, стенные шкафы и радиаторы – в серый потемнее. Окна самой большой комнаты, с белыми вышитыми занавесями на серых подборах, смотрели на гору – когда ее не заволакивали облака. Жюльетта оккупировала комнату в глубине квартиры. В Италии она требовала, чтобы я звал ее Джулией, а иногда и Марией. Что ж, в таких райских местах все возможно. Она ведь была так молода и так хороша собой. А я сильно ее раздражал. Она находила, что это смертельно скучно – жить рядом с человеком, который непрерывно читает, а в качестве отдыха от чтения читает опять.

Звонок заставил меня вздрогнуть.

Я отложил книгу на стол.

Жюльетта, опередив меня, стремительно пронеслась к окну, распахнула его, облокотилась на белый деревянный подоконник. Она была еще не одета, но зато успела соорудить высокую прическу. Выглянув наружу, она с улыбкой повернулась ко мне.

– Это моя спасенная.

– Наша спасенная, – поправил я.

– Ну, я пошла.

– Куда это?

– Должна же я одеться!

Я вгляделся в лицо молодой женщины, с которой жил, которая меня ласкала. По правде говоря, мне никогда не удавалось разглядеть ее как следует – мешала тень, мешало солнце, мешал ее смех, мешала ее нагота, мешала ее живость, мешало ее существование, все мне мешало.

* * *

Я ввел Анну и Лео Радницки в местное высшее общество.

Это был период жгучей жары.

Это был период, когда Жюльетта бросила меня.

Устав от безделья, она – после того как Анна упросила Леонарда – полностью

занялась маленькой Магдаленой Радницки. Иными словами, взяла на себя круглосуточный надзор за малышкой на все три месяца. И на все будущие триместры, когда девочка будет жить у отца.

* * *

По острову курсировали только трехколесные велотакси с деревянными навесиками, а также белые микротакси, более удобные, поскольку были закрыты со всех сторон, но и более редкие: едва задувал ветер или начинался дождь, как они куда-то бесследно исчезали. Княгиня Кропоткин, член нашего кружка, брала напрокат «фиат» в аэропорту Неаполя, переправляла его на катере и ездила по острову в этой маленькой машине.

Но она отказывалась возить нас.

Микротакси со скрипом взбиралось по узкой извилистой дороге, среди плантаций лимонных деревьев.

Мы ехали втроем в гости к другу, которого прозвали Жовьяль Сениль. [12]

Тряска в машине только веселила нас.

– Купи воду в бутылках, если попадется по дороге!

Анна была одета в коричневые и черные цвета.

Жюльетта обожала желтые наряды.

Потом, с течением лета, они начали одеваться одинаково. Менялись платьями. Иными словами, Анна ежедневно обновляла свой гардероб. Она восторгалась всем, что носила Жюльетта, – с той лишь разницей, что сама предпочитала более темные тона, блеклые, изысканно-устаревшие, строгие, даже мрачные.

12

Жовьяль Сениль (Jovial Senile) – жизнерадостный старикан (фр.).

Широкие, бесформенные синие свитера. Длинные черные юбки. И все-таки обе они были очень красивы. Обе перестали красить волосы. И начали отращивать их, сохраняя естественный цвет.

Жюльетта была моложе Анны на двадцать лет.

Жюльетта отличалась скрытностью. В ответ на расспросы только пожимала широкими плечами.

Неуживчивая, абсолютно уверенная в себе, склонная к театральным эффектам.

Она была чуть выше Анны, не такая худая, не такая большеглазая; фигура танцовщицы, бесстрастная мина, спортивная осанка и тщательная эпиляция уподобляли ее античной статуе.

Стояла невыносимая жара.

* * *

Магдалена ела яйцо всмятку, и у нее выпал зуб. Правда, она непрерывно сосала леденцы. Анна Хидден должна была встретиться с Леонардом на острове, прямо у Армандо. Она с сожалением оставила Магдалену на Жюльетту. Сидя за кухонным столом, Магдалена пыталась всунуть в ротик (где было шесть зубов минус один) смоченный в яйце новый ломтик хлеба с маслом и солью, – она не ела его, а только слизывала масло и соль. Анне удалось поспеть на последний катер, идущий от Неаполя на Искью. Она поднялась к вилле «Амалия». Едва успела принять душ и переодеться. Когда она приехала, все уже ждали ее, с нетерпением слоняясь вокруг стола.

Армандо отклеивал и собирал афиши, изображавшие крупным планом лица политиков. Он долго обрабатывал их, рвал на части, перерисовывал. А потом устраивал экспозиции под названием «Гигантские лица душевнобольных».

На холме Искьи стоял куб из стекла и стали – современное строение, как понималось слово «современный» в восьмидесятых годах, – где любая точка в пространстве должна была просматриваться из всех других точек, где любой, даже самый легкий запах, например от тоненькой сигары, вмиг заполонял всю округу, где любой шепот звучал оглушительным эхом, как это бывает в готических соборах.