Вилла «Амалия»
Шрифт:
Обернувшись, она взглянула на мужчину, сонно дышавшего рядом с ней.
Дотронулась до странного колючего ежика волос на затылке.
Придвинулась, прильнула к большому горячему мужскому телу. Его запах нес успокоение.
Ее щеке было уютно в мягком изгибе между его шеей и плечом.
Так она и заснула.
Те, что нас недостойны, неверны нам.
Вот что она говорила себе во сне, который ей снился в данный момент.
Близость с нами не избавляет их от страхов, от лени, от нерадивости, от безделья, от упадка, от глупости.
Мы смотрим, как сидят в наших
И это не их мы предаем, когда покидаем.
Это их инертность, их уныние отдаляют нас еще до того, как мы решили отдалиться от них.
Ночь покинула берега озера Комо.
Она пересекла третью границу, не встретив никаких трудностей.
Если назвать судьбой тот порыв, который зарождается в иной, нежели мы сами, точке мира и овладевает человеком, чтобы увлечь его за собой, хотя сама природа этой силы для него непостижима, значит, у нее была судьба. И она это ясно сознавала. Она говорила себе: «Не знаю, куда я бегу, но твердо знаю, что поступаю правильно. Где-то должно быть нечто такое, чего мне не хватает и что станет, я в этом уверена, моей землей обетованной».
Она наткнулась на пограничный контроль один-единственный раз – на прогулочной тропе, ведущей в сторону Италии. Двое таможенников даже не раскрыли паспорт, который она им протянула. Зато подарили ей цветочек черники, распустившийся, по недосмотру ветра, в солнечном луче. В тот миг, когда она сняла перчатку и ее пальцы коснулись лепестков, она испытала прилив счастья, нежданного, но от этого не менее острого. Этот крошечный цветочек в ее руке был волшебным знаком судьбы.
Закутанная в свою теплую белую куртку, она продолжила свой путь до Лекко.
А там села в автобус до Монзы, где был аэропорт.
Часть вторая
Глава I
Движение застопорилось. Март в Неаполе был промозгло-теплым. Автомобилисты сигналили хором, как одержимые. Простыни – мокрые простыни – должны были сохнуть на ветру. Они шумно, неумолчно хлопали на балконах, на крышах домов, между телевизионными антеннами. Над Везувием росли, сгущались дождевые облака.
Самолет приземлился в мелкой мороси, пропахшей мазутом.
Потом холодный автобус на поле аэропорта.
Потом влажное такси.
Потом нетопленый отель.
На рассвете Неаполитанская бухта так и не сбросила завесу ночного тумана.
Возле дворца Сансеверино она приобрела мобильник с роумингом, тут же, в переулке, рыжеволосый парнишка моментально его разблокировал. Она накупила у него побольше карточек для разговоров – про запас. Позвонила Вери в ее аптеку, чтобы узнать, как дела у матери. В Бретани все обстояло благополучно, разве что Томас осаждал мадам Хидельштейн, наведываясь к ней чуть ли не каждый уик-энд.
– А ты-то сама где?
– В Ирландии, – ответила ей Анна.
Она опять сменила гардероб. Испытала удовольствие, покупая большую сумку светлой кожи, итальянские юбки из хлопка с шелковой нитью, шерстяные свитера, серые джинсы, ярко-желтый дождевик. Выбросила свою «горную» одежду вместе с рюкзаком.
– До тех пор, пока луна не пойдет на убыль.
Узенькие доски сходней чуть подгнили, размякли, осклизли.
Ее жизнь? La mancanza. [3]
Сходни как-то странно раскачивались под ее туфлями.
Она села.
Сидя на мокрой деревянной скамейке, она позвонила Жоржу Роленже. Как там Йонна, как ее Гумпендорф? В Бургундии все было в порядке. Зато из дома в Шуази он пока еще не все вывез.
– А ты где сейчас?
– Загора – потрясающий город, – ответила она ему.
Подошел катер на подводных крыльях.
Иногда, летя по воде, бывает страшно соприкоснуться с ней, упасть в нее, погибнуть в ее пучине.
3
Здесь: пропащая (um.).
Она вошла в салон. Села у окна. И внезапно испытала малознакомое ощущение. Это был не испуг – чувство, от которого сердце бьется сильнее.
Это была тоска одиночества, куда более древняя, чем все остальные чувства.
И это был… да, это был первозданный страх.
Она плыла от острова к острову, от одной отвесной скалы до другой, и ни разу не оглянулась на Неаполь.
Долго колебалась в выборе между двумя прелестными гостиницами, одна в Равелло, другая на небольшом острове Искья.
Наконец она решила поселиться в маленьком отеле флегрейского острова, стоявшем рядом с castello, [4] – из-за того, что окна ее номера выходили прямо на море.
А длинная, тихая лоджия не сообщалась с другими комнатами.
Стоило только распахнуть окно. Сначала в нем была видна бухта и остров Прочида.
А дальше только небосклон, смыкавшийся на горизонте с водой.
Однажды ночью, когда ей не спалось, она встала и начала голышом делать свою гимнастику (всякий раз, как ее одолевала бессонница, она долго, раз за разом, повторяла одни и те же упражнения). Потом, устав, раздвинула головой оконные занавеси и, перенеся центр тяжести на лоб, а лбом упершись в стекло, залюбовалась ночной бухтой, этой чудесной бухтой, где сейчас было так мало огней – почти как в древности.
4
Небольшой замок (um.).
И она испытала глухую радость.
Потом в ней проснулось и взыграло возбуждение, оно смело все остальные чувства, затопило ее с головой и, наконец, сжало горло.
Ее тело затрепетало, взбудораженное бессонницей, бодрствованием среди ночи.
Она накинула белый гостиничный халат. Раздвинула стеклянные двери, вышла на лоджию над морем.
Было два часа ночи, потом три часа.
Внезапно на другом конце бухты забрезжила тоненькая полоска света. Над Сорренто вставало солнце. Это начало дня было потрясающе красиво. Все утро, до полудня, она шагала по дорожкам острова.