Виланд
Шрифт:
— Дим... — тихо позвал я — одними губами. Он стоял у кустов шиповника. Конечно, он не слышал. Но обернулся и махнул рукой. Я спустился с крыльца, прошёл мимо Йоллы, который собирал и ел малину. Странно, что Йолла меня не заметил...
Димка смотрел на меня, я видел в его глазах какое-то нетерпеливое напряжение. Я зашагал быстрее, ветки деревьев мелькали мимо, как будто я бежал.
Я, наконец, догнал его. Он взял меня за руку молча, повёл по дорожке. Кусты диких роз и какие-то садовые цветы, высокие, в рост
Дорожка сделалась каменистой, узкой. Димка пошёл впереди. Он будто растворялся в цветовых пятнах сада. Если бы я смотрел по сторонам, а не на Димку, я бы увидел ещё многое. Это чувствовалось. Где-то за травяными джунглями должны были тянуться тёплые от солнца и зеленовато-бурые от времени каменные стены сада. За ними — замерли, накапливая тайны, развалины древних городов. Их взгляды касались кожи, осторожно, вопросительно — не явились ли мы оживить уснувшее?.. Нет?..
А потом вела вниз старая, извилистая каменная лестница. Солнце прихлынуло всей силой, и лучи напряжённо дрожали.
Огромные валуны, разбросанные тут и там, были тоже городом, заколдованным, безмолвным и бездвижным.
Я не смотрел никуда, я шёл за Димкой. И поэтому море вспыхнуло и распахнулось передо мной внезапно, как толчок в грудь. Как пробуждение.
Белые львы из матового с изумрудными и розовыми жилками камня встречали прибой — их было множество. Они сидели и лежали, будто странное воинство, ступившее на берег и остекленевшее от солёных брызг. Пока я стоял меж ними, мне чудились голоса в шорохе волн, и я ждал, что львы оживут.
Море отступало. Начался отлив. Димка шёл вслед за водой, чуть расставив руки, словно маленький танцор за мгновение до начала музыки-вихря. Мне было жутко, будто волны отступили не из-за отлива. Будто они собирались вместе — огромной и неостановимой стеной.
Потом сделалось совершенно тихо. Еле различимые, тянулись морские тропинки, пламенели невиданные никем из смертных цветы, скалы поднимались тут и там — круче и выше.
Удивительно, но я увидел его первым. И тронул Димку за плечо. Димка мгновенно обернулся.
— Это он?
Почти слившийся с бурой скалой мальчик шевельнулся и махнул нам рукой. Димка обхватил мою ладонь, но почему-то не двигался с места — только сердце колотилось...
— Идите! — крикнул мальчик. — Не бойтесь. Я же вас жду...
* * *
Это была самая ненастная ночь в году. Потоки воды хлестали так, что можно захлебнуться, если не опускать лицо низко, — впрочем, неважно было, куда смотреть, потому что в стонущей от ветра и ливня черноте всё равно не различить ни огонька, ни просто светлого пятнышка.
Я наслаждался погодой. Не знаю, может, виновата какая-то частица древнего хаоса, спящая во мне? Когда
На окраине деревни стоял сарай. Снаружи, и особенно для человеческого взгляда, это — полуразрушенная, неприметная постройка, в которую не сунутся даже местные алкаши или вездесущие ребятишки.
И я, конечно, удивился, обнаружив у сарайчика продрогшего и мокрого до нитки мальчишку, который безуспешно пытался открыть с виду хлипкую и незапертую дверь.
Мне нужно было сперва открыть дверь, а уж потом превращаться, но я то ли растерялся, то ли обалдел — и, сделавшись таким же мальчиком, шагнул сквозь дождь — вот когда мне безумно захотелось заорать! Ох, несчастный мой гость, как ему туго пришлось-то!
— Входи! — заорал я, распахивая дверь. И почти впихнул мальчишку внутрь. И тут же зажёг свечи и огонь в маленькой печке — но так, чтобы мальчик подумал, будто огонь горел и до его появления.
Он завертел головой, и брызги от волос-сосулек полетели во все стороны.
— Ты сумасшедший?! — весело спросил я. — Откуда ты взялся среди ночи?
Он повернул ко мне лицо — круглое, мокрое, смешное — и проговорил, дрожа — и мигая, чтобы стряхнуть с ресниц капли:
— Ведьма послала.
— Какая ведьма? Ты кто? — Я схватил его за локти — он оказался тоненький и горячий — подвёл к печке, достал шерстяное одеяло. — Ведьмы от насморка лечить не умеют. Снимай всё и закутывайся.
Одеяло тоже казалось горячим. И колючим. Но самое главное — оно было сухим. Мальчик сбросил рубашку и шорты, напнулся одеялом и взглянул на меня.
— А ты? Ты тоже мокрый.
Одеял у меня больше не было. Мы завернулись в одно. Было удивительно чувствовать кожей рядом с собой живого человеческого ребёнка — и как бьётся сердце, и каждый выдох и вдох, и лёгкое подрагивание мышц, какое обычно не замечают у себя.
— Долго ты мок?
— Я н-не знаю... Наверно, на самом деле не очень — минут пятнадцать. Но мне казалось, что долго. Я спускался с холма, когда всё началось. А потом я побежал...
— Испугался? — спросил я шёпотом.
— Не знаю... Я, наверно, больше растерялся. Я же не думал просто, что будет такая гроза!
— А почему ты не побежал к домам?
— Ну... там же люди. Они... не знаю меня. Удивятся. Будут спрашивать.
— Ох! А я ведь тоже всё спрашиваю...
— Да нет! — Он засмеялся. — Ты не так. Я бы тоже так спрашивал.
— Ты — удивительный! — засмеялся и я. — Как тебя зовут?
— Димка. А ты... тут живёшь?
— Ага... Только... Я тайно тут живу. Люди про меня не знают.