«Виктория»
Шрифт:
— Мой папа… Он рассказывал не для нас. Теперь, когда я думаю об этом, я понимаю: вообще-то он говорил совсем мало…
Юнна разрезала сыр на ломтики и сказала:
— Мы ходили в библиотеку и брали книги на дом. Он и я. Только мы. Это было словно сидеть у папы в кармане.
— Я знаю. Он, мой отец… знал грибные места, он брал нас с собой, зажигал свою трубку и говорил: «Семейство, собирайтесь!» Но больше
— Об этом ты рассказывала в какой-то заметке в газете, — сказала Юнна и вылила остатки рома в бокалы. — Мой был старый контрабандист! Хочешь подробностей, спрашивай, а я намерена соблюсти приличия.
— Он всерьез занимался контрабандой? — спросила Мари.
— О, он всерьез занимался чем угодно.
— А мой папа был законопослушным, — высказалась Мари. — Ты помнишь, когда запретили спиртное и к нам хлынула эстонская водка, а все кинулись запасаться… Знаешь, что они делали? Они продавали целые канистры по сумасшедшим ценам! А он никогда этого не делал. Я была тогда совсем маленькой, но мне приходилось искать водку вместе с ним по всем берегам. Этого я не забуду. Мы прятали бидоны в тростнике [6] . Папа был любителем авантюр.
6
Один из таких эпизодов описан Янссон в повести «Дочь скульптора» (см.: Янссон Т. Дочь скульптора. СПб.: Амфора, 2007).
— Ошибаешься, — сказала Юнна, — авантюристом. Это большая разница.
— Ты имеешь в виду своего папу?
— Разумеется. Ведь я говорю о нем. Ты сама знаешь. Он был золотоискателем, валил громадные деревья в парке «Редвуд» [7] , строил железную дорогу… Ты видела золотые часы, которые он получил в Номе, когда служил там в рыбнадзоре, ну те, с надписью?
— Да, — ответила Мари. — Подлинные часы от Гамильтона.
— Точно. Подлинные часы от Гамильтона.
7
Наиболее
Пошел дождь, и это было не очень хорошо. «Виктория» осядет под дождем, и это повредит ей, если усилится волнение на море. Мари пыталась пошутить и сказала:
— А потом полил дождь, и все отправились по домам…
Но Юнна не засмеялась. Через некоторое время Мари спросила:
— Он никогда не тосковал по дому?
— Да! Но когда возвращался, то снова стремился прочь.
— Мой тоже, — сказала Мари.
Дождь лил все сильнее и сильнее, это был настоящий ливень.
Мари продолжала:
— Знаешь, что он сделал, когда получил государственную премию: он купил себе пальто, ну, приличное пальто, оно было новое, черное и длинное и ему совсем не нравилось. Он говорил, что это пальто заставило его почувствовать себя одной из статуй, которые он лепил. Вот он и пошел в Хеспериа-парк, и повесил его там на дерево.
Они прислушались к шуму дождя.
— «Викторию» зальет, — сказала Мари. — А мы не сможем выйти, чтобы вычерпать воду.
Юнна произнесла:
— Не говори о том, что и так понятно.
Они знали очень хорошо: дождь идет и идет, лодка начнет тонуть. Море затопит корму. Лодка опустится на лини. Но насколько глубоко она опустится, и разобьется ли она, если упадет на каменистое дно, и спокойно ли там внизу, хотя штормит, и какая там глубина, сколько метров…
Юнна спросила:
— Ты восхищалась им?
— Разумеется. Но ему нелегко было быть отцом.
— И моему тоже, — сказала Юнна. — Странно, в сущности, мы так мало знаем… Лишний раз ничего не спросили, не попытались узнать то, что в самом деле было важно… Не было времени. О чем это мы беседовали, собственно говоря?
Мари ответила:
— Предположительно о работе. И о том, что влюбленность отнимает уйму времени. Но все-таки можно было бы расспросить…
— Пойдем-ка спать, — предложила Юнна. — Лодка, пожалуй, справится сама… во всяком случае, теперь слишком поздно что-то предпринимать.
К утру ветер стих. Свежевыкупанная и сверкающая, «Виктория» стояла на якоре, словно вообще ничего не случилось.