Вик Разрушитель
Шрифт:
– Мальчика надо срочно перевозить в Императорскую клинику и помещать в капсулу, – Бергер решительно вошел в кабинет госпожи Беловой, которая, как и сам Целитель, практически не спала, дежуря в лазарете. – Течение болезни прогрессирует, а я не могу найти очаг болезни. Какое-то непонятное сдавливание всех энергетических каналов, в мозгу стремительно распространяется опухоль. Я стараюсь снять магоформы, но они каким-то образом вновь возрождаются. Кто-то воздействовал на его организм. Цепочка вредоносных проклятий хитро закольцована, а я не специалист по их снятию.
– Господи, это же целая волокита! – закрыла лицо руками Марья Дмитриевна. –
– Звоните сейчас! – Бергер схватился за ручку своего медицинского кейса. – Я могу уже сегодня заехать в Комиссию и отдать полагающиеся бумаги с анамнезом болезни. Под личную ответственность. Нет времени на размышления!
Белова взялась за трубку телефона, лицо ее мгновенно приобрело жесткое выражение. Пальцем набрала нужный номер, дождалась кого-то на другом конце провода и резким голосом потребовала соединить ее с Председателем Совета. Видимо, ее просьба осталась без ответа, и женщина едва не сорвалась на крик. Успокоившись под влиянием ментальных волн Целителя, она объяснила ситуацию собеседнику.
– Вас будут ждать в Комиссии, – сказала Белова устало, положив трубку на рычаг. – В течение двух часов вам нужно предоставить анамнез и заключение с личной печатью. Успеете?
– Да уже все готово! – Целитель встал, сделал легкий поклон, и не забыв шляпу, вышел из кабинета настоятельницы.
Пашку не успели спасти. На третью ночь он умер в лазарете. Его смерть как огромная кувалда обрушилась на наши головы. Многие из нас, конечно, встречались с костлявой, хороня родных и близких, после чего оказывались в стенах приюта. Но лично для меня уход Тихого стал настоящей загадкой и трагедией. Может оттого, что был впечатлительным ребенком? Одаренные, в отличие от простых людей, не имеющих искру, могут бороться с болезнями гораздо лучше. У них есть резерв сил, помогающий преодолевать любую хворь. Но Пашка сгорел быстро, как будто его искру пригасили принудительно. Жестоко и насильно.
Повзрослев, я много лет пытался добиться ответа на один-единственный вопрос: почему ребенку с искрой не смогли помочь, хотя все предпосылки для этого были? Опрашивал я всех лекарей, которых встречал на своем пути, и каждый давал мне версию произошедшего. А один из бывалых одаренных, очень умный китаец, с которым я однажды пересекся на своем жизненном пути, бросил всего лишь одну парадоксальную фразу, которая заставила меня глубоко задуматься и заново переосмыслить те волнительные и напряженные дни: «может быть, ему не повезло стать свидетелем какого-то события, вот и случилась болезнь».
А какое событие для Пашки оказалось роковым? И чем больше я задумывался над этим вопросом, тем меньше верил в случайность произошедшего.
Глава 4
С того трагического события прошло пять лет. Благодаря Забиякину мне удавалось очень удачно скрывать свою антимагическую сущность, и просто счастье, что я до сих пор оставался жив. Хотя странно было бы ждать иного. Кому я вообще был нужен? Физрук так запугал меня, что мне приходилось десять раз подумать о последствиях своих поступков. Поверьте, совсем нелегко подростку каждый день просчитывать каждый шаг и каждое слово.
– Спасибо, дядька Митрофан! – крикнул я на прощание с причала, возле которого несколько минут назад пришвартовался
Пожилой мужчина с густой бородой и такой лохматой шевелюрой, что на ней с трудом держалась старая фуражка с треснутым околышем, выслушав мой вопль, махнул в ответ рукой, прощаясь. На «Ушкуйнике» Митрофан Федорович был бог и царь; в своем хозяйстве он мог ориентироваться даже ночью или с завязанными глазами.
Капитан баркаса с экипажем в пять человек каждое утро выходил на лов рыбы в Ильмень, и только к вечеру, когда солнце касалось золотисто-багровым диском расплавленного серебра водной поверхности, поворачивал к берегу.
Но в выходные дни «Ушкуйник» оставался у причала, и матросы с остервенением наводили порядок на палубе и в помещениях. Для меня тоже находилось дело. Я драил бронзовую рынду, чтобы она блестела как новенькая и слепила глаза капитану, как сам выразил свое желание Митрофан Федорович.
Суббота посвящалась хозяйственно-уборочному дню, но если мы успевали до обеда навести порядок, то уходили в «плавание», и все красоты безбрежного водного пространства впитывались мною как губкой. Я уже не мечтал мчаться на тяжелом локомотиве сквозь огромные пространства империи, а все больше и больше ощущал желание ходить под парусами, вдыхать солоноватый, насыщенный запахами водорослей и йода морской воздух. Впрочем, мои желания находились в полной власти одного человека, плотно опекавшего меня. Я говорю о Забиякине, нашем приютском инструкторе-маге. Он всерьез следил за тем, чтобы я не вляпался в какую-нибудь историю и не раскрыл свои «способности».
Но говорят же люди, умудренные жизнью, любая тайна в самый неподходящий момент перестает быть тайной, как бы ты ее тщательно не хоронил в глубинах своей сущности.
До приюта предстояло пройти самые неприятные места Славенского конца. Ведь причал, где швартовался «Ушкуйник», находился неподалеку от Торга – своеобразного купеческого Двора, где в последнее время понастроили много торговых павильонов и зданий.
Проскочив причалы, я свернул по замусоренной и грязной дорожке до каменных лабазов, нырнул в узкий проход между ними и через несколько минут шел по Большой Михайловской, наиболее оживленной, особенно в субботу. В своей приютской одежде я выделялся среди горожан, разгуливающих по длинной улице, сверкающей огромными витринами магазинов, ювелирных и торговых лавок, бесконечных парикмахерских и кофеен. Уворачиваясь от столкновения с людским потоком я постарался побыстрее вырваться на менее оживленные улочки, и в конце концов неведомая сила занесла меня в тихий район, где стоял дом наместника Соловца.
Парочка хмурых охранников в черных пиджаках со зверским видом посматривали по сторонам, и любой, кто проходил мимо, старался ускорить шаг. Я прекрасно понимал этих мужчин. Стоя на солнце весь день, истекая потом под плотной тканью, и следя за порядком, не всегда сохранишь хорошее настроение.
– Чего вылупился? – неожиданно разлепил губы один из охранников, и ненароком приложил правую руку к отвороту пиджака. – Проваливай, не положено здесь торчать столбом! Живо!
Я знал, что у этих парней под пиджаками висят кобуры с пистолетами. Конечно, стрелять в меня никто не будет, скорее, решили постращать. Не дожидаясь проблем, я побежал. Мимо промелькнула высотная гостиница для богатых гостей, потом мужская гимназия, и вот я на Лерховской набережной, где меня и подловили.